Михаил Демиденко – За Великой стеной (страница 54)

— Хорошая подделка! — одобрительно отозвался словоохотливый полицейский. И опять начал бубнить мне под ухо «о гастрономических» сторонах материала, который у него есть.

Нижние чины, не обращая внимания на воркование начальника, работали в поте лица.

— Двигай! — последовал наконец приказ.

Сом и Длинный профессионально отлипли от стены, закинули руки за голову, обхватили затылок и, ссутулившись, направились к двери. Не было ни нагловатого Сома, ни развязного Длинного, были лишь арестованные. И только. На одно лицо. Как во всем мире.

— А вас, господин… Как вас?.. Фамилия?.. — обратился старший к Комацу.

— Мияги, — неожиданно ответил Комацу и встал.

— Значит, Мияги, — сказал старший.

Он знал Комацу! Это было понятно по взгляду, который он бросил на японца.

— Вы утверждаете, что Мияги? — удивился я.

— Я тоже жертва, — сказал Комацу. — Я проходил мимо дома, они напали, силой оружия заставили войти в дом. Приношу извинение хозяйке дома!

— Зачем же они вас сюда привели? — не поняла Клер.

— Наверное, чтобы не было свидетелей, — сказал Комацу.

— Врет он, — сказал я. И почувствовал, как Комацу напрягся. Сейчас для него произойдет главное… Если я назову правильно, кто он есть, его визит окончится успехом. Собственно, ради этого момента он сюда и пожаловал.

Звонок в полицию… Клер не могла вызвать полицию — телефон был внизу. Позвонить от соседей или из автомата? Для этого следовало спуститься и пройти через холл, где были мы, или через кухню, которую гангстеры закрыли, — там сидела «под домашним арестом» служанка. Полиция непонятным образом нагрянула именно в тот момент, когда японец собрался отдать приказ о насилии над нами. Синхронное совпадение и весьма странное…

— Он… — я выдержал паузу, — старший у них… Вы хорошенько проверьте его. Возможно, его разыскивает «Интерпол».

— Мы проверим, — заверил старший без энтузиазма. — Ты арестован!

— Когда недоразумение выяснится, — сказал Комацу, сощурив глаза, точно склеил их пластырем, — я найду вашу газету… И подам на вас в суд.

— Все претензии к полиции, — ответил я. — Как вас там?.. Мияги. Вы не гангстер, а банкрот. Ворваться в дом, где самая дорогая вещь — телевизор и мой золотой зуб. Хотя… Ладно, это касается только нас, если я вас правильно понял. Если увидите общего знакомого… профессора… — я умышленно не назвал господина Фу, — скажите, что он поступил не как джентльмен.

Требовалась еще какая-нибудь глупая фраза, чтобы Комацу бросился на нее и проскочил мимо меня, не задев остро отточенными рогами…

— Передайте ему, что я никогда не приду к нему в лавку, — сказал я. — И друзьям буду говорить, чтобы они к нему не ходили. И еще, — я размахивал красным плащом, как моряк флажками, — я отказываюсь ознакомиться с его коллекцией монет. Боюсь, что они у него фальшивые.

Я понял — Комацу смеется, хотя лицо его оставалось неподвижным. Он, конечно, передаст последнюю фразу господину Фу, и тот, пожалуй, оскорбится от моего навета больше, чем если бы я обозвал его тухлым яйцом.

Когда мы остались с Клер одни, я спросил:

— Как полиция оказалась здесь? Ты ее не вызывала?

— Нет. Как же я могла?

— Тогда дело серьезнее, чем я думал, — вздохнул я. — Клер, родная, я немедленно скрываюсь. Немедленно! Это единственная гарантия безопасности для тебя и Боба. Где у него… фотоаппарат, его вещи?

Часть третья

Ничто не вечно под луной, даже сама луна: мое повествование приближается к окончанию.

Я, Артур Кинг, сын Кинга, по матери Лобанов, спасался бегством из дома Клер, моего друга. Друга? Друзьями могут быть лишь существа одного пола, если следовать догмам Фрейда, и старик, пожалуй, прав. Кто она мне, Клер? Ни на одном языке нет слова, которым можно было назвать те сложные и вроде бы ясные отношения, которые сложились между закоренелым холостяком и молодой миловидной хозяйкой «Салона мод», уравновешенной, но весьма решительной особой. Она мне нравилась, одно время даже очень. Я каждое утро посылал ей цветы, но она несколько иначе поняла знаки внимания, и то, что я хотел получить, не обременяя себя долгосрочными обязательствами, она решила отдать лишь после того, как я надену ей и себе на пальцы обручальные кольца.

Кстати, кольца! Я же купил два старинных платиновых перстня с бирюзой византийской работы! И забыл преподнести подарок. Они лежали в кармане. Визит ночных гостей перепутал карты. Спать не хотелось: слишком сильной оказалась встряска. Ныла шея. Сом знал работу, бил профессионально. Конечно, его отпустят — он не просто гангстер, он на службе доверенного лица, некой таинственной особы, мадам Вонг, с которой имеют деловые контакты маоисты, английская и американская военные разведки. Сам черт не разберет! Сплошной комок нечистот, которые продают на удобрения крестьянам в китайских кварталах.

Отношения с Клер напоминали мне угасающий костер, когда сучья прогорают, но под слоем пепла теплится жар, и достаточно одной ветки, как огонь запылает во всю силу.

Вела она себя во время кутерьмы, в которую угодила лишь благодаря мне, блестяще. Откуда у нее столько храбрости? Или она действовала безрассудно лишь потому, что защищала свое счастье — жениха? И этот жених — я! Не уверен, что принесу ей счастье, о котором она мечтает.

А вообще о чем она мечтает?

Она показывала Бобу подвенечное платье! Неужели всерьез приняла мой треп? Сколько времени знает меня, должна была бы привыкнуть. А может, у нее на происходящее своя точка зрения? Женщины ведь воспринимают мир несколько отлично от мужчин, не рассудком, а сердцем.

Клер отрешенно наблюдала за моими поспешными сборами, благо собирать было почти нечего.

— Машинку оставлю у тебя, — сказал я, укладывая в футляр из-под «портативки», тетради, вынутые из тайника в прихожей.

— Угу! — отозвалась невнятно Клер, вертя в руках мою «достопримечательную» зажигалку. Она курила, привалившись спиной к стене.

— Вот и все! — сказал я, беря в руки портфель-чемодан, где лежали пара сорочек, пижама, тапочки, бритва и несколько блокнотов с десятком авторучек, шариковых ручек и карандашей.

Я чувствовал, что должен сказать что-то теплое, что-то нежное, чтобы снять напряженность и отчуждение Клер.

На момент вдруг захотелось послать все к чертям собачьим, утопить ее лицо в поцелуях, взять на руки и отнести в «свою комнату». Хватит куролесить по белу свету, пора швартоваться в тихой гавани, изведать счастье семейной идиллии, в конце концов, должен же и я стать когда-нибудь отцом, возить на шее крошек, утирать их кнопки-носы, целовать по утрам широко открывающиеся на мир любопытные глазенки. Чего бежать неизвестно куда, а в итоге по замкнутому кругу? Что я приобрел? Ничего! И возможно, именно сейчас теряю последнее.

— Сядем, дорогая, — сказал я. — У русских есть обычай посидеть молча перед дорогой.

Через минуту я поднялся — слабодушие прошло. В путь! Остановка — это застой, смерть. Ведь должен кто-то довести дело до конца, дать возможность заговорить тетрадям — мы все в ответе за то, что происходит кругом. Капли сливаются в ручейки, ручейки в могучие реки, реки рвутся в океаны, где бурлят огромные волны и разбрасывают как щепки военные корабли. У каждого свой долг! Я раб пера, преданный слуга информации.

— Я тебе посоветую, — сказал я, виновато улыбаясь, — смени служанку.

— Зачем?

— Какая-то она странная.

— Не нахожу. Она очень честная, приятная.

— А где она, ты ее отпустила?

— Ушла. А куда, не знаю. Я не шпионю за прислугой. Если не доверяешь прислуге, то зачем ее держать?

— Да… Я пошел?

— Иди!

— Клер… Я напишу. А сейчас мне надо уехать. Сама видишь. Извини за происшедшее.

— И это все?

— А что еще?

— Ты меня не поцелуешь?

— Я просто не решался.

Я обнял ее, она прильнула. От поцелуя у меня закружилась голова. И опять возникла мысль: «Брось все! Оставайся! Здесь твое счастье».

— Я приеду к тебе, где бы ты ни был, дорогой! — сказала она.

— Хорошо! Созвонимся. Буду звонить не я, а, скажем, тетя Мэри.

— Я люблю тебя!

— Клер… Не надо сейчас. Нельзя так шутить:

— Я не шучу!

Она оттолкнула меня. Глаза у нее были злыми.

— Ты все взял?

— Кажется, все… Отснятые кассеты Боба я тоже прихватил. Скажи ему, что ухожу через надежное «окно». Пусть он ходит по земле без опаски. Он и так слишком рисковал… Его даже ранили.

— А это?

Она держала у пояса зажигалку, так похожую на браунинг.