— Только на этот раз, — сказала она, — ты будешь говорить с Павианом сам. Мне надоело слышать его рычание. Я теряюсь…
— Хорошо, — сказал я.
— А что ты ему скажешь?
— Что женюсь на тебе. И у нас уже началось свадебное путешествие.
— Не валяй дурака. Я спрашиваю серьезно.
— Скажу, что есть дело. Кажется, что-то интересное.
— Но он спросит, какое? Как ты объяснишь, что не можешь выехать из Макао?
— Этого он у меня никогда не спрашивает. Он знает, что если я застрял, то привезу хороший «гвоздь». Закажи разговор.
Соединили довольно быстро, быстрее, чем я предполагал. В трубке вначале треснуло, потом раздался хриплый голос Павиана. Кажется, на этот раз он был трезв.
— Шеф, — сказал я, — как вы себя чувствуете?
— С каких пор вы стали интересоваться моим самочувствием? Что там у вас, выкладывайте.
— Я задержусь на неделю.
— А в чем дело?
— Объясню, когда приеду, — сказал я.
Павиан буркнул что-то, в трубке опять щелкнуло, разговор кончился. Я мог считать, что разрешение получено.
— Полдела сделано, — сказал я. — Прикажи, чтоб мне постелили. Спокойной ночи, Клер! Я не знаю, что бы делал, если бы не ты. Ты молодец!
Я пошел наверх, в свою комнату, которую всегда мне отводили, когда я приезжал к Клер.
А тетради все-таки стоили риска, которому я себя подвергал. Это стало ясно после первых же страниц: кое-что, правда, я перефразирую, домысливаю, излагаю в собственном стиле, некоторые имена я сознательно опускаю — у меня для этого есть основания, — плюс неточности, которые бывают при всяком переводе, тем более с такого текста, который попался, — сплошная головоломка. Я не уверен, что даже сам автор смог бы точно расшифровать то, что написал впопыхах. Так бывает — пишешь: «Вчр. вид. К…», а потом берешь записную книжку и ничего не понимаешь. Что за «вид.», что такое «К.»?
Итак… Я засел за тетради. За что же убили человека? А его наверняка убили. Не станут же стрелять просто так в человека, вроде бы как попугать.
Первая тетрадь
«Два дня не работаем. Наш сброд перепился. Так хочется увидеть Балерину… Но почему-то около столовой появились охранники во главе с Комацу. Проклятый японец! Он требует, чтобы его величали Комацу-сан, еще не хватало прибавлять к его имени «сейсан», я с удовольствием добавил бы «бака»[8]. Комацу-бака… Это было бы по правде! Если бы он услышал это «бака», пустил бы наши кишки на провода. Зверь, а не человек. Охранники не разговаривают. Вскидывают пистолеты-пулеметы… Хотя бы теперь нас не охраняли как пленных. Мы же сами сюда согласились приехать.
Работу сделали. Давай гони доллары на бочку, и гуд бай.
Вообще-то я умница. Сейчас, вспоминая, как обвел джи-ай, смеюсь до икоты. Нашли дурака! Правда, когда проглотишь горячее, забываешь, как было горячо. Кто-то погорел. Говорят, какой-то журналист из Гонконга тиснул статью о медикаментах. В Шолоне все воровали. И в Сайгоне тоже. Янки тащили все, что под руку попадало. Гнилушка Тхе был лишь подставным лицом. Откуда у него могут быть медикаменты? За ним стоял мистер Крум[9]. Ему продавал их американский полковник. Целый пароход растащили, а на мне захотели поехать охотиться на тигров. Пройдоха Ке не такой дурак, как они думали. Пройдоха Ке смылся. Не попался в грязные лапы молодчиков Лоана[10]. Что я заработал на медикаментах? Ничего. Все матери относил. Да старший брат требовал денег. Он «сидит на игле». Ему морфия нужно все больше и больше. Он сумасшедшим становится, если с утра не «ширнется». Убить может. Это американцы его приучили «ширяться». Вначале он курил марихуану. Потом она на него перестала действовать. На героин у него денег нет. Какой только дрянью он не кололся! Наверно, уж умер без меня или повесился. Страшно смотреть было, когда его «ломало». Ненавижу наркоманов!
Здесь тоже… Вначале дешево продавали, а потом, как всегда, цены подняли. Комацу-бака поставлял. Теперь Индусу и Малайцу нечего будет получать при расчете. А я денежки скопил. Заплатят. Удрать бы на континент, в Сингапур хотя бы… Там нет джи-ай, никто меня искать не будет. Американец мистер Крум и Гнилушка Тхе свалили на меня целый пароход. Продал-то я всего ничего, мелочь. Американец и Гнилушка Тхе выкрутились, а меня хотели засудить. А теперь ищите птицу… Пройдоха Ке улетел туда, где отцветает заря и расцветает лотос.
Через три дня я буду на материке. Увидеть бы Балерину. Надо проститься и с Толстым Хуаном. Он у нас повар. Ворует тоже.
И все-таки обидно до слез, что охранники щелкают затворами, как совы клювами. Утром и вечером рассаживаются за запретной чертой и режутся в карты, а ты не смей к черте подойти. Куда отсюда убежишь? Кругом море… Правда, на юге и на востоке темнеет земля. Тоже, наверное, острова. Здесь островов тьма, мы даже не знаем, на каком из них находимся. Запрятались, как змеи в камни, в десяти метрах не найдешь вход в бухту. Кругом джунгли. Отсюда бежать некуда. А у катеров тоже охрана. Тут у нас ходили слухи… Не хочу даже думать: дойдут до ушей Комацу-бака мои мысли, он утопит меня в собственном плевке. Высоту любят дураки и дым.
Я пошел было в барак, но раздумал, повернулся и ушел. Надоели подонки. Малаец уже накурился, сидит, как будда, поет. Я знаю, почему он стал курить. Малайцы не могут без женщин. Они за женщину готовы перерезать глотку любому. У них от длительного воздержания наступает амок. Чего только европейцы не писали про амок, а все значительно проще.
Я пошел в гараж, простился с самосвалом. Сколько я на нем земли вывез! Без техники мы бы здесь ничего не сделали. Джунгли как тигр, голыми руками клочка земли не вырвешь. Они дикие и непобедимые. Они вызывают уважение. Их здесь называют по-малайски — римба.
Мы проложили дорогу, забетонировали ее. Но вскоре через бетон пробились побеги бамбука. Удивительно! Недаром древние художники любили рисовать тушью бамбук как символ жизни и упорства. Еще я наблюдал, как растет банан. В Сайгоне я никогда не видел, как растет банан. Он рос буквально на глазах, он вытягивался за сутки на несколько чи. Потом появилась завязь, и вот уже повисли плоды. Это был дикий банан, он был намного выше культурного. Плоды его были горьковаты, но это был мой банан, только мой, я видел, как он рос и принес плоды, поэтому я ел плоды с удовольствием.
Полтора года, как я живу на этом острове. Я даже полюбил его немного. Когда я возил на самосвале землю, я останавливался на берегу лагуны, выскакивал из кабины и бежал в кокосовую рощу. Охранник оставался в машине. Он привык к моим странностям (а может, тут играло роль то, что я отдавал ему свою долю сигарет), он разрешал мне маленькое нарушение режима.
У меня была любимая пальма. Я прижимался щекой к шершавому стволу и слушал, как ветер шумел в ее листве. Проходила минута-другая, и кокосовые крабы смешно, боком подбегали к моим ногам, на мгновение останавливали на мне черные бусинки своих глаз. Было тихо, лишь поскрипывали стволы пальм. Здесь я прятал дневник. Когда охранник был в хорошем настроении, я шел дальше, к самому берегу моря. Я стоял на краю коралловой отмели. Начинался прилив. И волны поднимались выше и выше. Солнечные лучи пробивали зеленоватую воду, и глубоко-глубоко было видно, как медленно проплывают стаи разноцветных рыбок, похожих на попугаев, как колышутся бурые водоросли, как висят парашюты огромных бледных медуз. А однажды все внизу встрепенулось. Появилась тень. Я увидел акулу. Она несколько раз промелькнула, ее острый плавник резал волны как нож. Что-то спугнуло ее, и она ушла в глубину.
…Почему я стал писать дневник? Потому что мне попалась красная тетрадь, изготовленная где-то на Тайване. На каждой странице тетради стоят иероглифы: «жи» — дня, «юэ» — месяца и «нянь» — года. Это дневник. На первой странице портрет тощего Чан Кай-ши в генеральском, или кто он там — фельдмаршал? А, вспомнил, генералиссимус, так вот, в мундире генералиссимуса. Красуется Чан, как попугай, старый дурак! И чего вырядился? Если бы я был генералиссимусом, я бы специальные ордена себе придумал, чтобы больше ни у кого таких орденов не было.
Я пишу дневник еще и потому, что мне скучно. Третий день ничего не делаем. Пора сматываться. Мне что-то не нравится затишье. От таких, как Комацу-бака, всего можно ожидать. Я видел, как они сбросили со скалы Маленького Малайца, не того Малайца, что сейчас дрыхнет в бараке на нарах. Окурился «дурью» и дрыхнет. И что хорошего в наркотиках? Откровенно говоря, я никогда не пробовал даже марихуаны. Не потому, что не хотел… Если бы не старший брат, я бы тоже, наверное, стал курить.
Я ничего такого особенного писать в дневнике не буду, потому что нам запрещено иметь записи. Целых полтора года я не мог написать матери, где я нахожусь. Напишешь, твое письмо Комацу-бака хватает грязными лапами, читает; от матери пришло — тоже читает. Мы как арестованные. Знал бы, когда нанимался, ни за что бы не поехал. Хотя… У меня выхода не было. Я удирал от полиции. Да здесь у всех не было выхода, когда они сюда согласились ехать.
Так вот, про моего брата. Он калека. Партизаны ему ногу оторвали, не то чтобы привязали к танку, как это делают янки с пленными, он попал под обстрел минометов. Старший брат обслуживал американские турбинные многоцелевые вертолеты «Белл Н-1». Сильная машина! Еще есть «Ганшип» — «пушечный корабль», бронированный вертолет «Боинг вертол», или, как его называют, СН-47. Он начинен боеприпасами, как креветка икрой. Восемь пулеметов или автоматических пушек, управляемые ракеты, минометы… У этих машин задача — кружить над джунглями и стрелять по всему, что движется. Представляю, как по тебе шарахнет из шестиствольного электрического пулемета, он в минуту выпускает шесть тысяч пуль, я сам читал в рекламном проспекте. Американцы хвастуны. Они про все хвастают — и про пулемет, и про гангстеров, и про то, что от Чикаго до Нью-Йорка тянется железная дорога не то из семи, не то из десяти ниток, или как они там называются… Я видел однажды, как бьет электрический пулемет. Он сжигает два киловатта, что-то около трех лошадиных сил. Когда партизаны захватили американское посольство в Сайгоне, контрразведка арестовала жителей ближайших кварталов. Я случайно попал в облаву — шел за товаром к Гнилушке Тхе. У нас привыкли в городе к выстрелам. Ночью лучше не выходи… Патрульные с перепугу стреляют. Их тоже режут как кур. Подумаешь, стреляют… И вот когда нас повязали, один офицер узнал меня — они вместе с братом служили где-то — и отпустил. Да я бы и сам выкрутился. Гнилушка Тхе выручил бы. Или бы откупился, нашел бы выход — не раз попадал в облавы. Самое страшное — попасть в облаву в джунглях, тогда все — считай, ушел к предкам, еще повезло, если сразу пристрелят, а то назовут партизаном и будут пытать.
