Михаил Делягин – Цивилизация людоедов. Британские истоки Гитлера и Чубайса (страница 74)

Скорее всего, марксисты оставляли за рамками анализа финансовый спекулятивный капитал (или, по крайней мере, уделяли ему непропорционально мало внимания) в том числе в силу собственной исторической связи с ним, а отнюдь не только в силу его относительной незрелости и слабой проявленности. (Не стоит забывать, что в явном виде финансовый спекулятивный капитал вышел на авансцену истории только в 1913 году с созданием Федеральной Резервной Системы США, причём уже через год, прежде всего, вероятно, её усилиями[18], миру стало не до фундаментального анализа общественных процессов. Так финансовый спекулятивный капитал крайне эффективно и наглядно защитился от возможного изучения себя как фактора мировой истории – при помощи всеобъемлющей и глубочайшей, разрушивший психику целого «потерянного поколения» и изменившей самого человека и его представления о себе дестабилизации всего тогдашнего мира.)

В завершение нельзя не отметить, что лондонский Сити, являясь ровесником либерализма как идеологии (в отличие от американской Федеральной Резервной Системы), значительно, на целую историческую эпоху старше марксизма, – и хроническое невнимание последнего к его вполне очевидному для современника феномену представляется отнюдь не менее значимой его характеристикой, чем доходящая до самоограничения концентрация на (действительно являющемся движущей силой общественного развития) противоборстве труда и производительного капитала.

Как это ни печально для автора, международное левое (как социалистическое, так и отпочковавшееся от него коммунистическое) движение вплоть до закрытия Сталиным Коминтерна развивалось в неразрывной связи с английскими финансовыми спекулянтами, в первой трети XX века являясь в своей основе их глобальным проектом [18].

Разумеется, левое движение отнюдь не сводилось к этому проекту и, более того, часто вступало с финансовым спекулятивным капиталом, в том числе и английским, в борьбу и даже прямое столкновение. Правдой, однако, является и то, что эти борьба и столкновения в целом воспринимались лондонским Сити и его представителями в конечном итоге диалектически, с точки зрения достижения стратегических целей по преобразованию мира, а не заведомо безнадежному стремлению к сохранению нежизнеспособного status quo[174].

Безусловно, Карл Маркс, высланный в ходе революционной волны 1849 года сначала из Германии, а потом и из Франции, жил в Лондоне прежде всего в силу наибольшей экономической развитости тогдашней Англии во всём мире.

Эта развитость позволяла Марксу как философу с наиболее близкого расстояния наблюдать предмет своего изучения – капитализм, а как политику – постепенно начинающий сознавать свои интересы рабочий класс. Кроме того, высокий уровень развития Англии обеспечивал необходимую культурную и интеллектуальную среду, а также минимальные бытовые удобства (начиная с общедоступной библиотеки и кончая бесперебойной работой почты).

Однако представляется весьма существенным, что в политическом плане, по крайней мере, значимую роль в определении места жительства, по всей вероятности, сыграла терпимость британских властей к континентальным революционерам (решавшим в конечном счете их стратегические задачи), резко контрастировавшая с их же отношением к тем революционерам, которые хотя бы теоретически могли поставить под угрозу интересы Британской империи[175].

Абсолютная личная честность Карла Маркса (как и большинства марксистов, включая Ленина) убедительно подтверждена чудовищными условиями его жизни, в конце концов, сведшими в могилу его жену и его самого, о чём исчерпывающе свидетельствуют ставшие хрестоматийными письма (например: «Моя дочь Женни больна. У меня нет денег ни на врача, ни на лекарства. В течение 8–10 дней семья питалась только хлебом и картофелем. Диета, не слишком подходящая в условиях здешнего климата. Мы задолжали за квартиру. Счета булочника, зеленщика, молочника, торговца чаем, мясника – все не оплачены»») и задержание полицией по подозрению в краже при попытке продать фамильное серебро жены.

Поэтому в традициях реакционеров-«охранителей»» обвинять Маркса (и подавляющее большинство его последователей) в работе на британские интересы столь же нелепо, сколь и омерзительно (строго говоря, подобные обвинения характеризуют исключительно интеллектуальный и моральный уровень тех, кто их выдвигает, – так как человеку свойственно судить о других по себе).

Однако не вызывает сомнений, что его самоотверженная деятельность и сама его жизнь во многом укладывались в русло общей ориентации британской элиты на разрушение континентальных империй, британских финансовых спекулянтов – на подрыв небританского производительного капитала, а его достижения (как научные, так и организационные – в виде создания Интернационала) были использованы при формировании английских стратегических проектов нового и новейшего времени.

Преобразование современных обществ информационными технологиями, люмпенизируя критически значимую часть населения развитых стран в рамках социальных платформ [20] и делая таким образом их беззащитными перед волной миграции, несущей глубокую социальную архаизацию, ставит перед марксизмом функционально новые задачи.

Последователи марксизма раскалываются на отрицающих его содержательно, в части его созидательного и прогрессистского характера, но припадающих к его историческим истокам левых либералов (возвращающихся в лоно обслуживания финансового спекулятивного капитала с надеждой, пережив либерализм, затем перейти на службу идущему на смену спекулянтам капиталу социальных платформ), с одной стороны, и на собственно марксистов, с другой.

Последние продолжают пытаться объективно оценивать общественное развитие, но теряют социальную почву под ногами, так как массовая эксплуатация труда индустриальной эпохи уже сменилась индивидуальной интеграцией интеллекта в капитал, а массы утрачивают политическую силу вместе со своей производительной функцией.

Попытка следования люмпенизирующимся в силу потери этой функции массам ведет к вырождению марксизма и как философии, и как политического течения, и тем более как идеологии. Его перспектива заключается в следовании производительности, то есть к признанию интеллекта главной производительной силой эпохи социальных платформ и переосмыслению реальности (в том числе его отношений с уходящим финансовым спекулятивным капиталом и становящимся новым гегемоном капиталом социальных платформ) именно с его точки зрения, исходя из его интересов.

Однако решение этой задачи (при всей своей очевидности) не может быть связано с Англией в силу её технологической и социальной деградации и потому не является предметом настоящей книги.

Глава 10. Эволюция либерализма в России

Современные либералы, вызывающие ужас и отвращение, ставшие синонимом воровства и предательства, появились в нашей стране отнюдь не на пустом месте: как это ни неприятно, они являются вполне естественными (так сказать, «законными») наследниками исторически длительной и во многом объективно обусловленной традиции.

Из-за относительно холодного климата и сравнительно редкого расселения в средневековой России прибавочная стоимость (не только в земледелии, но и в мануфактурном производстве) была существенно ниже, чем в Западной Европе, что объективно обуславливало её относительную экономическую слабость. В этих условиях естественная попытка отечественной элиты подражать соседнему Западу в роскоши (являвшейся в силу феодальной культуры неотъемлемым фактором самоуважения, престижа, а следовательно – и важным признаком государственной мощи) неуклонно оборачивалась массовым изъятием необходимого продукта вместо прибавочного. Это, в свою очередь, подрывало экономику и в конечном итоге вело к её разрушению.

Соответственно, столь вредоносная (причём ставшая таковой не по своей злой воле, а вполне объективно, вследствие слабости имеющейся ресурсной базы) управляющая элита в конечном итоге уничтожалась – либо порожденным ею самою кризисом, либо высшей политической властью, опиравшейся непосредственно на измученный народ.

Именно эта «дурная цикличность» смут и потрясений в принципе не позволяла создать устойчивые и при том формализованные социальные институты, что стало одной из фундаментальных особенностей российского общества, подрывающих его конкурентоспособность (и в конечном итоге обуславливающих постоянное технологическое отставание).

Кроме того, объективно и многократно доказанная разрушительность подражания Западу в потреблении создала глубоко укорененную культуру подозрительности в отношении любой ориентации управляющей элиты на Запад.

Между тем технологии, как правило, заимствовались именно оттуда, – и формирующийся с середины XIX века слой интеллигенции объективно находился в постоянном диалоге с Западом, даже когда в форме славянофильства и почвенничества последовательно отвергал его идеи и ценности (негативный диалог – тоже диалог, настойчивое отрицание – такая же форма культурной зависимости, что и слепое подражание[176]), тем самым вызывая культурно и в особенности исторически вполне обусловленные подозрения у остального общества, включая власть.