Михаил Делягин – Цивилизация людоедов. Британские истоки Гитлера и Чубайса (страница 63)
Весьма интересно, что при всей однозначности английского стратегического подхода к России в Германии (пусть даже раболепно стремящейся к тотальному подражанию Англии как проверенному источнику «лучших практик» во всех сферах жизни) подобной ясности отнюдь не наблюдалось вплоть до самого прихода к власти Гитлера.
Отношение Веймарской республики к Советской России принципиально отличалось от английского – и по понятным причинам: две жертвы Первой мировой войны, отверженные западной политической системой, оставшиеся в руинах разрушенных экономик (у Германии – в силу чудовищных, заведомо невыносимых контрибуций, у Советской России – в силу интервенции держав-победительниц, до сих пор политкорректно именуемой «гражданской» войной), находились в весьма схожем положении.
Эта схожесть диктовала объективную общность интересов и толкала к сотрудничеству, даже несмотря на кровавое подавление немецкими социал-демократами (в ситуативном союзе с самой «черной» колониальной аристократией) инспирированных большевиками попыток пролетарской революции (для которой в Германии в то время и в самом деле имелось значительно больше сознательного и организованного рабочего класса, чем в России).
Конференция в Рапалло в 1922 году («на полях» Генуэзской конференции) для Советского Союза стала прорывом дипломатической блокады на Западе, создавшим условия для легальной торговли, а для Германии – возможностью вернуться к жизненно необходимой для неё (особенно в условиях продолжающегося контрибуционного разграбления) эксплуатации российского сырья, получить вожделенный «глоток денег», этого воздуха всякого хозяйства.
После 1923 года Советская власть отказалась от попыток организации революции в Германии (во многом в силу внутренней борьбы большевиков с коммунистами: патриотов-сталинцев с интернационалистами-ленинцами и либералами-троцкистами, причём Сталин, по некоторым данным, способствовал провалу попытки 1923 года для изменения внутриполитического баланса в свою пользу – подробно об этом см. [18]), сняв тем самым последнюю (хотя, нельзя не отметить, в тогдашних обстоятельствах обеих сторон весьма хлипкую) преграду развитию всестороннего сотрудничества.
Естественно, развитие отношений, пусть даже и в силу сугубо временного стечения обстоятельств, было воспринято философами и аналитиками обеих сторон как проявление некоей фундаментальной закономерности, – такова объективно обусловленная патологическая нищета конъюнктурной общественной мысли.
Ориентация на Советскую Россию соответствовала в условиях Веймарской республики представлениям именно национально ориентированных, консервативных мыслителей Германии, – таких, как Освальд Шпенглер (1880–1936), Эрнст Юнгер (1895–1998) и даже автор книги «Третий рейх» Мёллерван дер Брук (1876–1925).
Более того: в начальный период развития национал-социалистического движения в Германии в его рядах достаточно серьезной была ориентация на Советский Союз и колониальные народы как объективную революционную силу и противовес Британской империи. Наиболее последовательно эту позицию выражал Отто Штрассер (1897–1974), решительно выступивший против сближения Гитлера с крупным капиталом и «черной» аристократией и покинувший из-за этого НСДАП в 1930 году, а Германию – с приходом Гитлера к власти.
Однако курс Гитлера на союз с крупным немецким капиталом и аристократией в силу объективно обусловленного англофильства последних (см. параграф 7.2.1) в условиях отсутствия у него стратегического видения с неизбежностью привел НСДАП к геополитической ориентации на Британскую империю. В результате он превратил её в простое орудие в качестве «британского форпоста на Востоке» [202].
Именно благодаря этой непубличной, но крайне важной для обеих сторон роли «ни одно немецкое правительство в своей силовой политической экспансии никогда не получало такой поддержки со стороны Англии, как правительство Адольфа Гитлера» [80], – и в этом, как достаточно подробно показано выше, не было ни парадокса, ни недомыслия.
Принципиально важно, что стремление английских элит (для которых и Черчилль был бастардом – в прямом смысле слова первым плодом вынужденного союза британской аристократии с американскими деньгами) к поддержке нацистского режима в Германии было обусловлено отнюдь не только геополитическим планированием, но и пониманием глубокого ценностного родства.
Гитлер как «расовый патриот» и «враг коммунизма… выражал чувства [расового превосходства], разделяемые англичанами, – и стремился стать союзником Великобритании» [164], ни в коей мере не ставя при этом под сомнение критически значимый для британских империалистов колониальный принцип устройства мира.
Однако главной основой общности ценностей являлся расизм, обусловливающий фундаментальное единство представлений о народе, значении силы и функциях государства. Как бы ни презирала английская аристократия немецких лавочников, принцип создания «расы господ» был единым, и разница в радикальности (вызванная, в том числе, и ограниченностью исторического времени Германии, и универсалистским характером английского мировоззрения, во многом сформированного контролем Британской империи за мировым рынком[143], в противоположность провинциальной ограниченности немецкого национального мировоззрения: взгляд Сити на мир с точки зрения его масштаба и разнообразия был глубоко чужд взгляду с точки зрения одной Германии) оставалась глубоко второстепенной.
«Диктатор ближе всего к крупному английскому землевладельцу», – говорил виконт Лимингтон, восхищавшийся не только Гитлером, но и иными диктаторами своего времени за возрождение ими «истинно английских качеств» [152]. «Расистская Германия… непременно вызовет симпатию у Британии. Ведь в основе Британской империи лежат те же заявления о господстве, обоснованные расой», – справедливо предвидел нацистский идеолог Альфред Розенберг [334].
Немецкий МИД подчеркивал, что британский либерал лорд Лотиан «инстинктивно верно оценивает величие нашего фюрера. Он видит в фюрере строителя империи… наподобие Сесила Родса. Лотиан… ощущает внутреннее родство немецких и британских притязаний на власть.» [124]. И это при том, повторим, что лорд Лотиан был последовательным либералом – по крайней мере, в духе империалистического «либерализма лорда Розбери».
«Каковы же тогда были английские не-либералы?» – справедливо восклицает самый проницательный исследователь английских корней немецкого фашизма Мануэль Саркисянц – и резюмирует: именно «Невилл Чемберлен как консервативный премьер-министр отверг предложенный Лигой наций принцип коллективной безопасности, поверив в… восточную экспансию Гитлера» [80].
Фундаментальная общность ценностей британской аристократии и гитлеровских нацистов естественным образом проявлялась и в общности классового подхода: решающая часть консерваторов «в целом рассматривала фашистов как защитников установленного порядка во всех частях света, где существовала угроза социализма», – и в первую очередь, разумеется, в Европе [80].
Весьма характерно сделанное 30 сентября 1938 года, в день Мюнхенского сговора разъяснение Министра пропаганды Чехословакии Вавречки о том, что его цинично и демонстративно преданная «демократическим» Западом страна не обратилась за помощью к Советскому Союзу в одностороннем порядке потому, что её самозащиту могли воспринять как борьбу на стороне большевиков: «И тогда, возможно, вся Европа будет вовлечена в войну против нас и России» [190].
И это отнюдь не было преувеличенным страхом, так как Чемберлен, не стесняясь, подчеркивал: было бы подлинной «катастрофой, если бы Чехословакия была спасена благодаря советской помощи» [319]. А президент Чехословакии «Бенеш вспоминал, что Запад не выдал бы её Гитлеру, если бы главной целью Запада не была как можно более полная изоляция Советского Союза» [80, 153].
Гитлер, бросивший в концлагеря[144] недовольных и в первую очередь коммунистов, был в глазах влиятельных лиц в Англии самым надежным оплотом против большевизма – в том числе против его влияния на туземцев в колониях, грозившего самому существованию империи. Третий рейх с его тотальной упорядоченностью, жесткой регламентированностью всего и вся, систематизированной субординацией и, главное, государственной идеологией, основанной на последовательной расовой иерархии, был близок британским элитам и воспринимался ими как попытка создать идеальный порядок.
Любая альтернатива ему виделась ими прежде всего угрозой хаоса и совершенно неприемлемого прихода к власти большевиков или, как минимум, увеличения популярности их идей, в том числе в британских колониях. Поэтому считалось, что «Гитлер… мог бы – при правильном обхождении с ним – даже оказаться “хорошим парнем”» [242].