Михаил Делягин – Светочи тьмы. Физиология либерального клана: от Гайдара и Березовского до Собчак и Навального (страница 61)

Если можно обманывать народ, почему не обмануть премьера?

Осенью 2003 года Зурабов с помпой продемонстрировал Касьянову потрясающую новинку, обещавшую стать живым воплощением передовой пенсионной реформы: работающую огромную машину, распечатывавшую «письма счастья» будущим пенсионерам (с указанием, сколько денег находится на их пенсионных счета и какую доходность они принесли), раскладывающую их по конвертам и распечатывающую на последних почтовые адреса и фамилии, после чего их было достаточно отвезти на почту.

Стоившая огромных денег машина занимала несколько больших комнат и стремительно выдавала горы готовых к отправке конвертов. Премьер Касьянов был впечатлен столь передовой организацией работы и очень хвалил Зурабова, к которому до того относился, насколько можно судить, с подозрением и пренебрежением.

Однако вскоре оказалось, что рассылка «писем счастья» была сорвана. Выяснилось, что сверхдорогая импортная машина работала лишь с импортной бумагой, – столь дорогой, что использование ее в масштабах страны было попросту невозможно. Показанное же Касьянову было прямым и наглым обманом руководства ради получения его одобрения: машина работала на незначительном объеме расходных материалов, входящим в комплект поставки в демонстрационных целях. То, что Касьянов стерпел эту наглую ложь, превратившую его в посмешище для всего государственного аппарата того времени, характеризует не только его как государственного деятеля и представителя либерального клана, но и влиятельность Зурабова в то время.

Пользуясь сначала поддержкой Березовского и «Тани» Дьяченко, по мере ослабления их влияния он заручился хорошими отношениями с быстро ставшим всесильным Волошиным и, по данным СМИ, регулярно отдыхал вместе с ним в Приэльбрусье и после его отставки, в его бытность председателем Совета директоров РАО «ЕЭС России».

3 октября 2003 года Зурабов был награжден орденом «За заслуги перед Отечеством» IV степени с формулировкой, которую в другом государстве можно было бы сесть проявлением аппаратного «черного юмора»: «за большой вклад в проведение социальной политики государства и многолетнюю добросовестную работу».

Ликвидатор льгот

После панической отставки Касьянова в феврале 2004 года Зурабов с 9 марта был назначен главой объединенных специально «под него» министерств здравоохранения и социального развития, – отнюдь не только в качестве награды за пенсионную реформу, проведение которой было признано тогдашним государством успешным.

На этом посту он стал одним из главных инициаторов людоедской «монетизации льгот», представленной обществу как якобы побочное следствие разграничения полномочий между различными уровнями власти, проведенного под руководством Д. Козака. Закон о ней был принят 22 августа, проведение началось с 1 января 2005 года, и он немедленно вызвал массовые протесты пенсионеров, сопровождавшиеся массовым перекрытием федеральных трасс (начало было положено в городе-спутнике Москвы Химки, где пенсионеры еще во время новогодних каникул перекрыли трассу, ведущую в Санкт-Петербург и к аэропорту Шереметьево); в сахалинском райцентре Холмске дошло до захвата участниками митинга местной администрации.

В протестах, продолжавшихся по всей стране, несмотря на зиму, в течение 2,5 месяцев, приняло участие, по самым консервативным оценкам, два с четвертью миллиона человек; поскольку это были в основном пенсионеры, массовые волнения получили неофициальное название «седой революции». Непосредственной причиной равно внезапного для общества и государства взрыва негодования стала отмена права пенсионеров на бесплатный проезд в пределах их населенного пункта с заведомо недостаточной денежной компенсацией (которая к тому же и не должна была расти по мере удорожания проезда). Учитывая низкий уровень жизни пенсионеров, отмена этой льготы фактически означала запрет на перемещение их большинства в пределах своего населенного пункта.

Попытка лишить пенсионеров права на даже весьма ограниченное передвижение не только не была чем-то случайным, но и, напротив, вытекала из основного принципа и, как представляется, тщательно маскируемой реальной задачи «монетизации льгот» и в целом всей социальной реформы.

Официально провозглашаемый принцип этой реформы заключался в копируемом у развитых стран Запада адресном предоставлении льгот, при котором они предоставляются не всем лицам, соответствующим формальным критериям, – например, пенсионерам, – а лишь той их части, которая действительно испытывает нехватку средств. Прекращение поддержки обеспеченной части льготируемого населения должно было позволить сократить бюджетные расходы и, соответственно, снизить налоговое давление на бизнес, что, если верить либеральной пропаганде, непременно привело бы к расцвету российской экономики и росту уровня жизни.

Каждый тезис этой немудрящей пропагандистской конструкции представлял собой логический провал. Прежде всего, сокращение налогов (как показал опыт «нулевых» годов) не могло привести к существенной активизации бизнеса, подавляемого принципиально неналоговыми факторами – почти тотальной коррупцией, произволом монополий, недоступностью правосудия, открытостью экономики перед недобросовестной, а часто и субсидируемой конкуренцией более развитых стран, недоступностью кредитов (из-за незащищенности собственности и произвола банковских монополий, а также из-за чрезмерно жесткой финансовой политики государства) и, наконец, вызванной принципиальным отказом либералов от развития неопределенностью даже среднесрочных перспектив.

Сокращение бюджетных расходов в условиях, когда главным приоритетом федерального бюджета является вывод средств в государственные ценные бумаги США и еврозоны в соответствии с «максимой Дворковича» («Россия должна платить за финансовую стабильность США!»), отнюдь не обязательно и тем более не автоматически ведет к сокращению налогового давления на экономику. Скажем, ощутимое усиление этого давления в десятые годы при интенсивном запугивании общества нехваткой средств в федеральном бюджете проходило при росте неиспользуемых остатков средств на счетах этого бюджета, в основном вкладываемых в иностранные ценные бумаги (на 1 июля 2015 года неиспользуемые остатки составляли 9,2 трлн. руб., что позволяло полностью финансировать расходы бюджета на протяжении семи месяцев), а порой и вовсе при профиците бюджета!

Главное же заключается в том, что адресность социальной поддержки имеет смысл лишь при сравнительно небольшой доле нуждающегося в ней населения, в любом случае не превышающей 30 %. В противном случае дополнительные расходы на организацию проверки нуждаемости существенно превысят экономию от сокращения расходов на социальную помощь. Попытки же удержать расходы хотя бы на прежнем уровне, не допустив их существенного скачка, приведут к сокращению оказания социальной помощи тем, кто в ней нуждается.

Весьма существенно, что в России доля бедных составляла в то время (как и сейчас) не 30, а около 80 %, – если, конечно, не уподобляться российским чиновникам и не понимать под «бедными» нищих, то есть людей с доходами ниже прожиточного минимума, или чиновникам развитых стран, считающих бедными всех с доходом ниже половины среднего уровня данной страны данное время вне зависимости от того, насколько он велик или мал. Объективным критерием бедности является неспособность человека покупать товары длительного пользования из своих текущих доходов (точно так же, как объективным критерием нищеты – недостаточность текущих доходов для приобретения еды). Если текущих доходов хватает и на еду, и на одежду, но не на простую бытовую технику, – семья бедна: это содержательная граница, отделяющая бедняков от семей с доходами уровня среднего класса (последние совсем не обязательно принадлежат к нему, так как средний класс характеризуется не только уровнем потребления, но и определенной психологией, и в целом моделью потребления и стилем жизни).

Поскольку бедность, по данным центра Левады, в России (вплоть до 2012 года, когда либеральные социологи прекратили публикацию этого, по-видимому, переставшего быть удобным для них показателя) составляла не менее 80 %, перевод социальной поддержки на адресный характер был попросту нерентабельным, – и для игнорирования этого нужно было быть либералами, привыкшими не считать деньги и искренне полагать безграмотность надежно залогом своей административно-политической конкурентоспособности.

По изложенным причинам все попытки перейти к адресной социальной поддержке провалились (последняя намечена на 2016 год и также не имеет шансов на сколь-нибудь полную реализацию) и свелись на практике к более или менее произвольному сокращению числа людей, получающих помощь от государства.

«Монетизация льгот» проводилась под прикрытием другой реформы – разграничения полномочий между различными уровнями государственной власти, осуществленной под руководством вице-премьера Козака в 2003 году во исполнение идей Центра стратегических разработок Грефа. Действительно, огромная часть государственных обязательств перед населением находилась «в совместном ведении» властей разного уровня, прежде всего федерального центра и регионов. В силу нехватки денег и у тех, и у других они занимались «спихотехникой», перекладывая ответственность друг на друга, а формально признанные обязательства государства не выполнялись.