Михаил Чванов – Ухожу, не прощаюсь... (страница 20)

— Может, и так. Но в третьем справочнике утверждается, что бухта обследована в 1885 году вольным шкипером Геком на шхуне «Сибирь» и им же названа по имени жены Линдгольма, владельца этой шхуны. И теперь я больше склоняюсь к этой версии, тут слишком многое совпадает: жена друга большого начальника, как говорили тебе коряки, а им я верю больше, чем справочникам; Лигов — скорее всего никто иной, как Линдгольм, эти фамилии созвучны, а тот мужик из партии Рината мог ошибиться, переделать фамилию на русский лад…

База была пуста. Но к вечеру неожиданно пришел из тундры знакомый Георгию разнорабочий Лямин, пожилой, вечно молчащий, оставленный на базе за сторожа, — уходил на рыбалку. Лямин им обрадовался, напек блинов, наварил манной каши. Уже неделю была низкая облачность, то и дело сыпался дождь, но Георгия это впервые нисколько не волновало: работа закончена, а вертолет рано или поздно все равно придет, за годы работы в здешних местах Георгий научился ждать. Да и просто приятно было теперь посидеть без дела, ни о чем не заботясь, на теплой и сытой — чужой! — базе, куда рано или поздно все равно придет вертолет.

Вертолет появился через пять дней. Георгий и не мечтал, что он появится так скоро. По гулу Георгий понял, что вертолет перегружен, — значит, на борту скорее всего сам Ринат, он вспомнил извечный спор Рината с вертолетчиками, тот все время старался загрузить побольше, до предела, а дай волю — выше всякого предела.

Вертолет скрылся за небольшим увалом, вывернул из-за него, навис над поляной с бочками, служащей аэродромом, и вдруг с высоты метров в тридцать упал. Георгий не сразу сообразил, в чем дело, а сообразив, уже вроде бы стал успокаиваться, потому что вертолет стоял на земле на всех трех своих ногах, мало того — открылась дверца и из неё, как это всегда бывает, первым выпрыгнул бортмеханик. Но вдруг вертолет стал заваливаться на бок, на бортмеханика, тот, не имея времени отбежать в сторону, запрыгнул обратно в вертолет, который валился все больше, а из сопла вдруг вырвался огонь, и низ вертолета стало лизать, распространяясь вверх и в стороны, дымное грязное пламя.

Из полуоткрытого люка накренившегося вертолета один за другим выскакивали люди, бежали в сторону базы; на лице впереди бегущего была кровь — и только теперь Георгий сообразил, что нужно делать. Он бросился к дощатому балку, на котором белой краской наискось небрежно было выведено «Аэропорт», схватил чудом оказавшийся там огнетушитель и бросился к вертолету. Какой-то широкоплечий мужик вытаскивал через фонарь первого пилота. Когда подбежал, мужик обернулся, и Георгий узнал в нем Рината.

— Привет! — прохрипел тот. — Давай… Вовремя ты…

Потом они сидели в балке и ждали пятичасовой связи, чтобы Ринат по своей рации сообщил в поселок о случившемся: вертолетная рация на земле не действовала, к тому же, наверное, она была разбита. Обошлось в общем-то благополучно: первый пилот, все тот же Юра Шаронов — Георгий меньше всего ожидал встретить его здесь, уже который год Юра грозил бросить к черту Камчатку и податься на родной Урал, а в прошлом году при прощании сказал Георгию: «Все, в феврале улетаю, жена уже часть вещей отправила», — сломал два ребра, бортмеханик — ногу, остальные отделались ушибами и легким испугом— загоревшуюся под вертолетом тундру Георгий успел потушить.

— Ну, Георгий, спасибо тебе, — морщась от боли, говорил Юра Шаронов. — Сам бог, наверное, послал тебя на нас. Все от вертолета бегут, я не могу вылезти, вертолет горит, а ты — к вертолету. Думаю, галлюцинации это или я уже на том свете: откуда тебе взяться на этой базе, ведь ты работаешь где-то гораздо севернее? Век тебя не забуду. Да и Чукотка тебя не забудет, — кивнул он в сторону притихших в углу чукчей-оленеводов, которых Юра — в отличие от совхозного начальства, всегда старающийся помочь им, — перебрасывал от стада к стаду, и про которых при катастрофе совсем забыли, и только Георгий вытолкал их, забившихся в хвост, из вертолета.

— Чукотка его и так не забудет, — усмехнулся Ринат, смазывая маслом ожоги на руках.

— А как же, — поддержал его второй пилот, никогда не унывающий Армеша Дадаян, а сейчас даже он был удручен, но, кажется, не столько катастрофой: чуть ли не с детской обидой рассматривал он свои выпачканные в пене огнетушителя тщательно отутюженные и расклешенные книзу, вопреки летной форме, брюки. — Ну и постарался ты, Гера. Наверно, зло держишь — пол-огнетушителя на меня вылил… Сколько ты, Гера, здесь проработал — четыре сезона?

— Четыре.

— Я имел в виду не только это, — Ринат опять усмехнулся.

— А что еще? — спросил Армен Дадаян.

— Да так, — Ринат помялся, посмотрел на часы, до связи еще было время, он встал и, выходя из балка, кивнул Георгию: — Выйдем-ка.

Раненый, накренившийся на бок, вымазанный в саже вертолет стоял на краю поляны, как угрызенье совести. При виде его Ринат поморщился.

— Ты знаешь, что у тебя родился сын? — прикуривая, спросил он.

— Какой сын?.. Где?.. — не понял Георгий.

— В поселке, на нашей прошлогодней базе. У Веры.

— Ты серьезно?..

— Вполне.

— А ты откуда знаешь?

— Я был там недавно. Залетали туда. Торчали три дня, ждали погоду. Сначала мне Гордеич сказал, сторож аэропорта. Я не поверил. А потом встретил её. Она спряталась от меня, убежала. А на другой день в аэропорт пришла мыть пол её подруга, отозвала меня в сторону и спросила, жив ли ты и где теперь.

— И что ты сказал?

— А что я мог сказать?! Что жив, что работаешь. Что в их поселок никак не можешь попасть — туда от вас не ходят вертолеты.

— А она?

— А она говорит: «Передай Георгию, что у него родился сын. Что назвали его тоже Георгием».

— Это Вера просила передать или она?

— Не знаю. Она просто сказала: «Передай Георгию, что у него родился сын». А насчет того, Вера это просила или ей самой пришло в голову, не знаю… Так-то вот. — Ринат бросил окурок, еще раз, поморщившись, взглянул на покалеченный вертолет, вернулся в балок. А Георгий остался осмысливать неожиданное известие.

Уже два сезона, как Георгий Вологдин работал в Европе, на Печоре. Дома все было по-прежнему. Несмотря на то, что жена ушла с работы, отдохнула и вроде бы основательно подлечилась, все их планы на рождение ребенка кончились запоздалым, а потому особенно тяжелым абортом: начался жесточайший токсикоз, и врачи сказали, что нужно выбирать: или мать, или ребенок, иначе может случиться — ни её, ни его. Георгий тяжело переживал это, как мог, успокаивал жену — и вдруг понял, что любит её как никогда раньше. Что раньше, может быть, он её и не любил, не то, что не любил, а было в его любви какое-то самоутверждение, что ли: что он мог влюбить в себя, что его полюбила такая красивая и умная женщина, что в семье у них, в отличие от многих, полное взаимопонимание, что она не мешает его работе, что она, несмотря на все свои болезни и утонченность, очень мужественная женщина. Четыре года назад он потерялся на северной Камчатке в районе горы Ледяной, заболел его напарник разнорабочий Сергей Артемьев, и они не смогли выйти к развилке рек, где их должен был подобрать вертолет. Рации? не было, и они почти месяц сидели в снегах в палатке, с трудом находя хворост для костра; поисковые вертолеты долго не могли найти их: то искали не там, то непогода, — и, вместо октября, он вернулся домой только в декабре. При возвращении она не сказала ему ни слова, что его даже немного задело, он не подал виду, но однажды задумался: или она просто не представляет всех трудностей его работы (в какой-то степени так и? было, и это его вина: он многое от неё скрывал, преподносил, якобы там все просто и легко, чтобы она меньше беспокоилась), или в ней завелось равнодушие к нему?

И теперь вот он понял, что любит её как никогда раньше, что, может, и полюбил вот только сейчас — не за красоту, не за ум, не за свое эгоистичное самоутверждение, а за её жертвенность, мужество, боль, несостоявшиеся мечты.

После окончания полевого сезона он — как никогда раньше — торопился домой. Он никогда не любил её, как в эту необыкновенно снежную и метельную зиму, но в сердце была какая-то сумятица.

Подходило время отпуска. В месткоме ему давали путевку в Крым, но он обещал подумать. Какая-то тоска, сумятица, которым он до конца не мог найти объяснения, вселились в душу. Ну что бы: прекрасная, любимая жена, любимая работа, хорошая квартира почти в центре Москвы, вечером приходили друзья, знакомые, расспрашивали его о Печоре, о Чукотке, о Камчатке. Он рассказывал с неохотой — в душе была какая-то сумятица. Он все больше ловил себя на мысли, что тоскует по так опротивевшей ему раньше тундре, по тяжелой работе, полной неожиданностей, риска и промозглых костров, по грубому и жесткому Ринату Багаутдинову — по всему, что тогда так осточертело и от чего при первой же возможности он так поспешно бежал.

Как-то вечером они сидели с женой у телевизора. Неожиданно в «Клубе кинопутешествий» — корякская тундра, извержение вулкана Толбачика.

В эту ночь Георгий долго не мог уснуть.

— Знаешь, я, наверное, слетаю на Камчатку, — на другой день осторожно сказал он жене. — Наши отпуска в этом году все равно не совпадают. Столько лет работал на Камчатке и не видел вблизи вулканов. А сейчас как раз началось извержение Плоского Толбачика. Слышала же, что после Безымянного это самое грандиозное извержение в нашем веке.