Михаил Чванов – Ухожу, не прощаюсь... (страница 15)

В Керчи мы накупили у старух помидоров, тарани, хамсы и запивали все это терпким крымским вином. Капитан-танкист бегал по вокзалу, искал свою племянницу, продавщицу киоска «Союзпечати», у которой как раз был обеденный перерыв. На древнем холме Митридате, у памятника павшим десантникам, пылал Вечный огонь, и рядом с древней крепостью были видны следы минувшей войны.

Во Владиславовке капитан-танкист сошел. Дальше до санатория ему нужно было добираться на автобусе. Мы помогли ему вынести чемодан.

— После санатория в третий раз будут ломать. Уже надоело, — виновато сказал он.

— Держись, капитан, — все будет хорошо, — положил ему руку на плечо Иван Максимович.

— До свидания! — сказал я.

Каперанг молча пожал ему руку.

Поезд тронулся, и мне было грустно: я впервые подумал, что могу больше не встретить этого человека.

В Симферополе сошел Иван Максимович. Его окружили друзья, и он сразу забыл о нас. Мы с каперангом стояли в стороне с его чемоданом и неловко улыбались. И это еще больше сблизило нас.

В Севастополе мы вместе доехали на трамвае до площади Нахимова. Несколько минут шли рядом и остановились на углу.

— Вам куда? — спросил каперанг.

— Туда, — показал я в сторону Большой Морской улицы.

— А мне туда, — махнул он в противоположную сторону.

Каперанг вынул сигареты, мы закурили. В темноте, невидимое, глухо шумело море. И никто из нас не решался уйти первым.

— Ну что ж, до свидания! — сказал наконец каперанг и протянул мне руку. — Через день ухожу в море.

И по тому, как он это сказал, я понял, как сильно он любил море.

Через день я поехал в Херсонес. Словно завороженный, бродил по раскопкам. На развалинах античного города было пустынно и тихо. Было ощущение, что время здесь давно остановилось, и больше некому качнуть маятник часов. На неровных холмах обвалившихся стен старухи собирали грибы.

Я ходил по улицам, которые когда-то были шумными, останавливался на площадях и перекрестках. Рядом шумело море, ветер качал метелки старой полыни на холмах, похоронивших город; я глох и немел от странной тишины и совершенно потерял счет времени.

К вечеру, уставший от избытка неожиданных впечатлений, спустился к морю, где была древняя гавань. Здесь ожидали корабли, и не всегда они возвращались. Превозмогая резкую боль в глазах, я смотрел в синеву. Она немного успокаивала. Я не ожидал, что встреча с древностью будет такой трудной. Древность угнетала и тупо давила виски.

Волны с грохотом обрушивались на крутой берег, пушечными выстрелами лопались в волноприбойных нишах, обдавали меня горькой водяной пылью и, пенясь, с шорохом откатывались назад. Море выбрасывало к моим ногам обкатанные черепки пифосов. Присмотревшись, я увидел, что почти весь берег вокруг меня покрыт такой галькой. Фундаменты некоторых домов обрывались прямо в море. Берег изменился за прошедшие века, море медленно, но постоянно разрушало его, по песчинкам уносило и прятало вместе с развалинами города и их тайнами в своих глубинах.

А море осталось то же. И все так же катило волны. Древнее море. Мне казалось, что в зыбкой лазури я сейчас увижу широкогрудые корабли греков. Но вместо них из-за берега показались серые эсминцы. Они уходили в открытое море, настороженно вращая радарами. Я вспомнил каперанга, моего случайного спутника. Возможно, он был сейчас на одном из них. И я подумал, что мы с ним не просто случайные попутчики, мы прожили вместе целых трое суток, и мне не безразлична его судьба. Как и судьба Ивана Максимовича, и капитана-танкиста, и всех других, с кем меня когда-то сводила дорога. Потому что и он, и я, и все мы вместе связаны невидимой, но прочной нитью ответственности за себя, за других, за свое поколение, за все то, что вокруг нас происходит, за время, в которое мы живем.

И зачем-то я вспомнил Саяны несколько лет назад. Пять дней мы жили у геодезистов на Кизире. Их было только двое: Георгий

Иванович и Юра. С Юрой мы несколько раз ходили на охоту. Он мне рассказывал историю своей грустной любви. Когда мы уходили, Юра проводил нас до перевала. На перевале он отдал мне письмо, которое я должен был бросить в Новосибирске.

— Жаль, но надо уходить. Мы бы еще раз пошли на охоту, — сказал я на прощанье.

— Мы обязательно встретимся. Не на Саянах, так на Алтае, не на Алтае, так на Камчатке. И мы пойдем с тобой на охоту.

А недавно я встретил Алика, с которым мы были вместе на Саянах.

— Помнишь геодезистов на Кизире? — спросил он. — Помнишь Юру?.. Так вот он погиб. На другой день, как мы ушли от них. Я еще в ту осень получил от Георгия Ивановича письмо. Юра переправлялся верхом через Кизир. Как раз там, где переправлялись мы. Лошадь поскользнулась, упала. Он ударился головой о камни. На нем был ватник, тяжелые сапоги, винтовка…

Мне стало не по себе. Все эти годы я верил, что когда-нибудь на каком-нибудь перевале я снова встречу Юру, мы разведем костер под древним кедром и, ожидая рассвета, он будет рассказывать мне о любви. А его уже давно не было. Мы еще не успели отойти от избушки и двадцати километров, а его уже не было. Когда мы попали в болоте под пятичасовой ливень, как самое драгоценное, я спасал его письмо, потом сушил его над костром, боясь, что слились строки, и чувствовал себя виноватым перед Юрой, а его уже не было…

Корабли скрылись за горизонтом. Берег опустел, я не заметил, когда ушли рыбаки и старухи, собиравшие грибы. Лишь волны по-прежнему с грохотом обрушивались на берег. Я думал о том, что если бы не письмо Георгия Ивановича, если бы я не встретил Алика, Юра навсегда бы остался в моей памяти живым, как навсегда останутся для меня живыми люди, сошедшие в ночи с моего поезда. Вечно будет бороздить моря эсминец каперанга, и когда-нибудь мы встретимся и будем ловить бычков на керченском причале и покупать вино и помидоры у крымских старух. Будет грустно улыбаться капитан-танкист, на какой-нибудь станции я чуть не отстану от поезда, и мы будем пить холодное пиво с Иваном Максимовичем, а потом все вместе будем стоять у вагонного окна и вслушиваться в ночь.

…В взволнованно-притихшем зале пианист играл Шопена.

Вера из бухты Сомнения

Московский геолог Георгий Вологдин уже третью неделю торчал в Апукваяме, маленьком корякском поселке на самом севере Камчатки — на подвернувшемся вертолете выбрался сюда за коленвалом и горючим для вездехода и безнадежно застрял; а волноваться было о чем: вездеход сломался в горной тундре в низовьях реки Ватыны невдалеке от её впадения в Берингово море в бухту Наталии, чем питается оставшийся там вездеходчик Александр Говорухин — Георгий мог только гадать; другой его работник — разнорабочий отряда, ленинградский инженер-конструктор Исаак Мочальников, уже больше месяца валялся в трехстах километрах отсюда в районной больнице: в его руках взорвался раскочегаренный неумелыми руками Татьяны-поварихи примус; а о базовом лагере в верховьях Ватыны Георгий вообще боялся вспоминать, там, правда, в относительном достатке продовольствия, горемычничали два остальных члена его небольшого экспедиционного отряда, две красивейшие женщины — и обе Татьяны. Геологу Татьяне Евгеньевне Полыниной было где-то за тридцать, помимо того, что она обладала редчайшим обаянием (Георгия очень занимало, почему она до сих пор не замужем, но спросить не решался), она была отличный работник. Если честно признаться самому себе, то на ней и держалась вся работа отряда, она на четыре года раньше Георгия окончила институт и хорошо знала свое дело, тем более, что он почти все время мотался неизвестно где в поисках вертолетов, горючего, запасных частей — то есть скорее был завхозом, а не начальником. С ней было бы очень приятно работать, но Георгий почему-то стеснялся её, как ни старался, не мог выдержать её взгляда, когда она мягко расспрашивала о предстоящей работе или отчитывалась о сделанном, — и всегда в её присутствии чувствовал какую-то напряженность.

Второй Татьяне, поварихе, было двадцать три года. Первое время Георгий был доволен ею, варить она, правда, не умела, но старалась. Однако продолжалось так недолго: заметив его напряженность при Татьяне-старшей, стала язвить ему, потом все это вылилось в откровенную нетерпимость, она не только перестала варить — даже не кипятила чаю, когда он после долгих маршрутов возвращался в лагерь, он вынужден был сам разводить костер и идти к ручью за водой, или поднималась, ставила чай Татьяна-старшая, насмешливые огоньки таились в глубине её бездонных глаз, а Георгий терялся и злился еще больше. Несколько раз он пробовал серьезно поговорить с Татьяной-младшей как начальник, но она лишь зло смеялась над ним и уходила в тундру, поигрывая своими крутыми бедрами. И особенно вызывающе вела себя при Татьяне-старшей — та не участвовала в их спорах, не брала ни чью сторону, только глаза её, при взгляде на Георгия, становились то ли насмешливей, то ли еще бездонней, он тушевался еще больше; тогда она, то ли щадя его, то ли ей просто надоедало все это, находила какое-нибудь дело и уходила подальше от палаток.

— Беги, беги за ней, — зло смеялась ей вслед Татьяна-младшая.

Как они там теперь?..

Как-то вечером, прячась от дождя и безделия в балке разбазированной в поселке топографической партии, Георгий пожаловался на нездоровое положение в своем отряде начальнику партии — жесткому и решительному парню Ринату Багаутдинову, коренному дальневосточнику, выходцу из казанских татар.