Михаил Чулков – Русские сказки, богатырские, народные (страница 50)

Необходимость предотвращения начавшегося бунта принудила меня принять начальство, и их успокоить; но я вскоре потом уехал тайно, и явившись пред лицом князя, донес обо всем произошедшем. Приносил оправдание, что я, как в убийстве посланнаго за мною, так и в вине, в которой доносили на меня, ни не имею ни малейшего участия.

– Еще ты, недостойный, хочешь вывернуться из твоего преступления, – сказал князь. – Прочти письмо это, не твоею ли оно писано рукою? – Он подал мне письмо, и я остолбенел, прочитав его; ибо увидел, что оно писано было точно моею рукою; а что оно, разодранное наполовину, составляло то, чего я не мог и подумать, и совсем забыл о письме, писанном мною к Скифскому Царю. Я старался доказать невинность мою клятвами, и всеми моими поступками: ничто не помогло. Меня посадили в темницу, произвели надо мною суд, и я как изменник и убийца княжеского посланника, осужден был на смерть. День казни моей наступил. Я выведен был на площадь. Стекшийся на зрелище народ, весьма жалел о моем несчастье, имея в памяти услуги мои их отечеству, и выражал сострадание свое плачевными восклицаниями. Хотя я и знал мою невинность; но совсем отчаялся избавиться от моей участи, и с ужасом ожидал последнего удара, должного прекратить век мой. Палач взмахнул уже грозной рукой; но присланный от князя остановил роковой удар, и повелел меня представить князю.

Причиною этого было доказательство моей невинности. Приехавший из войска вестник привез от скифского царя ответ на письмо мое, в коем отвечал он гордо: что он тогда согласился давать варяжскому князю дань, когда не будет в нем души. Этот ответ был подписан на самом том же письме, которое я послал к нему. Князь прочел его, и помня содержание половины черного письма, заключавшей мою измену, сравнил их и понял, что то было только злостной на меня клеветой.

Потом, когда я предстал Князю, и выслушал его извинения в жестоком и несправедливом против меня поступке, приехал из войска второй гонец, и донес, что войско в мое отсутствие пришло в великое замешательство. Воины не слушали своих начальников, и учинили бунт; что неприятель, пользующийся этим беспорядком, напал на них, и разбил в жестокой битве все войско, остатки которого бегут кучками назад в отечество. Несчастная весть эта изобразила Князю весь тот убыток, который понес он, послушав неосторожно клевету на меня. Крайность принудила просить меня принять опять начальство над войском, и обещать в вознаграждение всё, чего бы я не требовал. Я обрадовался чрезвычайно о том, что мою невинность узнали, и бросясь к ногам князя, сказал, что я чрезмерно награжден, когда его величество удостаивает меня прежних милости и доверия. Обещавшись не щадить моей крови на исполнение его воли, я вышел, и отправился к войску.

Воины бегущие в беспорядке, встретясь со мною, едва меня увидели, как остановились и закричали: «Вот отец наш идет защитить нас!» Я не меньше их обрадовался, что их вижу. Я собрал остатки пораженного войска, и пошел обратно в Сарматию, полагая в надежде, что незначительность сил преуспеет в оружии; но усердие и доверенность подчиненных к их начальнику может иногда творить чудеса. Я нашел гордящегося своею победою неприятеля в оплошности, напал на него внезапно, и разбил превосходящие его силы так, что едва ли десятая часть из неё спаслась. Пользуясь этим успехом и нагнанным страхом, пошел я прямо к столичному городу, которым овладел, прежде, чем скифы смогли что-либо предпринять к своей обороне. Сам царь со всем своим домом был взят в плен. Война окончилась, Сарматия вся была покорена, и на неё была наложена дань. С этого времени отверзается бездна всех моих злосчастий, и из нее истекает источник бед, потопивший меня до ныне в бесчисленных муках.

Между взятыми в плен детьми скифского царя была дочь по имени Всемила. Природа не пожалела даров своих, чтобы произвести её совершеннейшим творением на свете. При взгляде на нее, состояние моего сердца получало иной вид, и нечувствительность его исчезла. Глаза мои, устремленные на её прелести, трепещущее сердце, и неизвестное до того движение крови, доказали мне, что я испил сладкую отраву любовной страсти.

Мы выехали из Сарматии в Варягию. Во время привалов, каждый день по нескольку раз посещал я Скифского Царя; но лишь для того, чтобы видеть предмет страстной любви моей. Всякое свидание служило новыми ранами моему сердцу, которые отворяли в нем чары Всемилы; и наконец понял я, что счастливым мне быть без неё невозможно.

Между тем, как я продолжал свои посещения, мне представился случай застать Всемилу одну в отцовском шатре. Всё, что терзаемые горем страдания могли иметь благородного и жалостного, изображено было на прекрасном лице её. Я оказал ей должное почтение, и она приняла это без презрения и благодарности, как дань надлежащую её достоинству, чувства не ослабели в душе её из-за несчастий. Печаль Всемилы проникла внутрь моего сердца. Несносно мне было видеть её в таком состоянии. Жалость и любовь соединившись вместе, покрыли меня смущением, и напоили тоскою дух мой. Я желал её успокоить, и говорил всё то, что рассеянные мысли влагали мне в голову. Она отвечала мне на это одними слезами и вздохами. Сколь великое действие произвели они в чувствительной и плененной душе моей! Я стенал о моих подвигах, полагая, что они были единственной причиной её огорчения, и укорял себя за свои победы, извергшими драгоценные слезы из прелестных очей Всемилы. Унылость, потупленные вниз глаза, бледное лицо и запекшиеся уста, являли ей печаль мою. Она же не иначе понимала это, как действие моего о ней сожаления. Это приводило её в удивление, и она не знала, как к этому отнестись.

– Поздно вы думаете о моем утешении, – сказала она, став виною всего моего несчастья. – Участь моя слишком отчаянна, чтобы я могла забыть её, и принять утешение из уст врага моего.

– Ах! я не враг вам, – прервал я её горестно, – может ли быть такое? Справедливые небеса! Вам не скрыты тайны сердца моего, вы видите, заслужил ли я такое имя? До какого доведен я бедствия? Исполняя долг мой перед моим Государем, и желая поправить через то собственные мои несчастья, стал я орудием злополучия других и заслужил имя врага! Так, государыня, я стал злодеем вашим против моей воли, но злодей я больше сам себе. Я погубил сам себя, и усугубил жестокость вашей участи. О тщетное счастье! На то ли ты мне благоприятствовало, чтобы тайно погрузить дух мой в бесчисленные томления?

– Перестань притворяться и пенять на склонное тебе счастье, – сказала Всемила. – Чего еще осталось тебе желать, став победителем великого государя, и первым любимцем своего князя? Какого награждения не можешь ты ожидать от того, кому ты доставил нас во власть?

– Прекрасная Всемила, – отвечал я, – внешний вид моего счастья покрывает широкой своею тенью внутренние обстоятельства горестных случаев. Позволите ли, чтобы я изъяснил их перед вами? Примите на себя великодушный труд выслушать течение моей жизни, и узнайте, что я назначен судьбою произойти на свет ради свирепого рока. Об этом я прошу вас не для сожаления, которое может иметь несчастный от несчастного, но ради снисхождения, которое оказывают великие души к врагам своим.

Она позволила мне говорить, и я начал описывать ей мои случаи, не позабыв изъяснить, во-первых, что я рожден от единственной и законной наследницы чешского престола. Включил я в свой рассказ и несчастья моих родителей, коими доведены они были в крайнюю бедность, собрав все моё красноречие, сколько я имел, поведал я, как потом, лишившись надежды и последнего иждивения, принужден я был забыть свою природу, и вступить на службу варяжского князя, в степени последнего чина в его войсках. Как я ему усердно служил, как дошел было до смерти, и как избавился от казни и опять стал благополучен.

– Но что ж вышло из того? – продолжал я робким и смущенным видом. – Я стал победителем, но потерял мою свободу. Любовь, неизвестная моему сердцу, разрушила нечувствительность мою к нежному полу, и сделала своим невольником. Я заключен навек в её оковы. И как не хочу, чтоб я был от неё свободен, равно и не имею надежды быть счастливым в моей страсти, которая ежеминутно наполняет неизъяснимыми муками мои чувства. Великодушная Царевна! Я не могу скрывать себя, чтоб не изъясниться перед вами. Дерзость мою почтите вы достойной прощения или казни: мне все равно. Став причиной ваших огорчений, я не могу ждать вашего сожаления, ни пенять на вас, что стал из-за вас несчастен. Таково действие одного гневного на меня рока. Я полагаю, что вы усугубили свою ко мне ненависть, которая и так беспредельна, я её заслужил. Но ведайте, что жесточайшие казни недостаточно сравняться с теми муками, которые я несу, пленяясь без надежды бессмертным сиянием вашей красоты. Я вас люблю, люблю страстно, и больше моей жизни. Воздайте же мне за эту дерзость, возненавидьте меня настолько же, насколько я вас обожаю. Этого мне мало за мои против вас преступления. Я заслужил большего. Лишите меня жизни, одного этого желаю я в моих томлениях. Удовлетворите справедливый гнев свой, и тем избавьте меня несносных дней моих. Есть ли же вам мерзко омыть руки свои кровью вашего врага: я сам свершу это, и тою же рукою, которая стала причиною ваших несчастий, прекращу я мои собственные. – С этими словами я извлек меч свой, и бросаясь на колена, подал его в руки Всемилы.