Михаил Черненок – При загадочных обстоятельствах. Шаманова Гарь (страница 26)
— Откуда?
— Большей частью из райцентра. Однако и междугородная три или четыре раза в этом году приглашала.
— Содержание разговоров не слышали?
— Любовная травля, как говорят на флоте. Смешочки разные, намеки, приглашения в гости.
— А Репьев последнее время ни с кем не перезванивался?
— Гриня, по-моему, вообще телефона боялся.
— Зато письмо ему недавно было! — неожиданно сказала Тамара Викторовна.
Антон вскинул на нее глаза:
— Не знаете, от кого? Или хотя бы откуда?
— Стоял на конверте номер какого-то почтового ящика. А город и отправитель указаны не были. На штемпель я не догадалась взглянуть. Репьева встретила у конторы, передала Письмо. Он начал читать, а потом на моих глазах поджег письмо спичкой. «Прямо как Штирлиц с письмами обращаешься!» А Гриня в ответ: «Может, я и есть всамделишный Штирлиц!..»
Неторопливо, сумрачно текла беседа. Походила она на своеобразный вечер воспоминаний, на котором супруги Гвоздаревы дотошно перебирали прошлое. Бригадира и его жену при этом больше всего интересовало — за что убили Андрея Барабанова и пасечника Репьева? Тамара Викторовна настойчиво утверждала, что виной всему легкомыслие Андрея, а также непонятное увлечение Репьева цыганкой Розой. Гвоздарев склонялся к версии ограбления. Бирюков не поддержал ни того, ни другого. Будучи в уголовном деле не новичком, он знал, что причиной убийства может быть то, о чем еще вообще никому неизвестно. Его больше интересовало — кто убил?
В комнате тихо зазвонил телефон. Поднявшись, Гвоздарев поднял трубку, ответил и сразу позвал Бирюкова.
Звонил Голубев.
По указанию прокурора, были в срочном порядке закончены необходимые исследования. Во-первых, эксперты установили, что дробь, которой убит пасечник, и дробь, которой убита собака Лукьяна Хлудневского, по структурному составу схожа. Во-вторых, есть основания предполагать, что в обоих случаях стреляли из обреза, найденного шофером Тропыниным в Крутихе. В-третьих, между рукояткой и лезвием сапожного ножа, изъятого у Екашева, обнаружены груздевые споры и остатки крови той же группы, что и кровь пасечника, а группа крови, засохшей на цыганской телеге, соответствует крови Барабанова. Пересказав все это, Голубев сделал паузу.
— В-четвертых ничего нет? — хмуро спросил Антон.
— Есть, — невесело ответил Слава. — Левка с Розой из табора исчезли.
— Немедленно объяви розыск!
— Уже ищут.
Глава XIV
Солнечное утро выдалось по-сентябрьски грустноватым. Шагая по росной траве вдоль Серебровки, Бирюков еще издали увидел на высоком флагштоке у бригадной конторы лениво колышущееся кумачовое полотнище. Здесь же, переговариваясь, курили собравшиеся на утреннюю разнарядку колхозника. Поздоровавшись с ними, Антон прочитал на фанерном щите, прибитом к флагштоку: «Флаг Трудовой Славы поднят в честь шофера С. П. ТРОПЫНИНА, выполнившего задание предыдущих суток на 200 процентов».
Вскоре появился и сам виновник торжества. Разогнав только что вышедших на дорогу кур, тупоносый самосвал, рявкнув сиреной, чуть не уткнулся радиатором в флагшток. Тропынин, выскочив из кабины на подножку, словно приветствуя отшатнувшихся от машины колхозников, вскинул над головой сцепленные в ладонях руки. Прочитав на щите надпись, удивился, хотел что-то сказать, но, увидев Бирюкова, лишь смущенно поздоровался:
— Здравия желаю, товарищ капитан.
— Здравствуй, передовик труда, — подходя к самосвалу, ответил Антон. — Аварию когда-нибудь так сделаешь.
— Десять раз в день тормоза проверяю — гидравлика железная!
— А вчера у комбайнов раздавил флягу с молоком.
— Повариха виновата — бросает где попало. Сегодня комбайнерам вместо одной две фляги отвез. Поправят пошатнувшееся здоровье.
— До райцентра подбросишь?
Тропынин, нырнув в кабину, мигом распахнул дверцу с противоположной стороны:
— Такси подано!
— Только, Сергей Павлович, без ветерка поедем, — поднимаясь в кабину, сказал Антон.
— Как прикажете. — Тропынин соскочил на землю. — Путевой лист у бригадира возьму и покатим.
Минут через пять он выбежал из конторы. Помахивая листком бумаги, отпустил несколько реплик набросившимся на него с шутками колхозникам, мимоходом ущипнул попавшуюся под руки грудастенькую доярку и прямо-таки ковбойским прыжком взлетел за руль на свое место. Сунув листок под прижатый к потолку кабины солнцезащитный козырек, нажал на стартер и, повернувшись к Антону, спросил:
— Чо, опасаетесь быстрой езды?
— Дело в другом, Сергей Павлович, — сказал Антон. — Давай сделаем контрольный рейс. Провези меня точно по тому пути, каким вез Андрея Барабанова, и попутно рассказывай: где что видел, кого обогнал, кого встретил. Словом, все самым подробным образом. Понял?
— Я понятливый, как утка, только отруби не ем. От мехмастерской рейс начнем?
— С деревни!
— С деревни так с деревни.
Самосвал, лихо развернувшись, запылил по Серебровке. Поравнявшись с домом кузнеца, Тропынин быстро проговорил:
— Вот здесь Федор-Степаныча гусыня чуть голову не сунула мне под колесо. Так?..
— Так, — сказал Антон.
— А вот тут я своему собственному кабанчику на виду у своей собственной мамаши чуть бампером под зад не поддал. Так?..
— Так.
— Здесь вот бабка Екашиха с пустыми ведрами хотела мне дорогу перейти. Сиреной ее отпугнул, аж креститься начала.
Дальше, до конца деревни, Тропынин молчал. Выскочив из Серебровки на проселочную дорогу, самосвал запылил мимо березовых колков. Антон посмотрел на показания счетчика километража и перевел взгляд на спидометр — стрелка словно прилипла к цифре «60». Отмахав от околицы ровно километр, Тропынин, будто вспомнив свою обязанность, заговорил:
— А вот на этом месте догнал самого Екашева. С двумя корзинами за грибами топал. Тормознул, кричу: «Залазь, дядька Степан, в кабину рядом с Андреем! До пасеки подброшу, там самое грибное место!» Он рукой махнул — катись, дескать. Я дальше врубил на всю железку… — Помолчал не больше полминуты и показал на приближающийся колочек. — Вот тут вот какой-то заезжий грибник пасся.
— Почему «заезжий»? — спросил Антон.
— В этом колке никогда грибы не растут, наши сюда не ходят.
Антон заинтересовался:
— Как этот грибник выглядел?
— Здоровый бугай, в зеленом брезентовом дождевике.
— Дождь, что ли, был?
— Здесь нет, а в райцентре накануне вечером хлестал здорово. Видать, этот мужик в прошлый день из райцентра сюда по грибочки приперся.
— Лицо его не разглядел?
— Не-ка. На четвереньках он елозил. Один лишь разок на самосвал зыркнул и в колок сразу подался.
Попросив Тропынина остановиться, Антон вышел из кабины. Перейдя дорогу, подошел к опушке колка. Никаких грибных признаков здесь не было, следов — тоже. Располагался колок на высоком взгорке. С противоположной его опушки, как на ладони, просматривалось место стоянки табора у родника, чуть подальше пестрели разноцветные ульи серебровской пасеки. За пасекой, мимо других колков, тянулся старый тракт с телеграфными столбами вдоль него, сворачивающий на магистральное шоссе против железнодорожного разъезда Таежное, куда протянулась черная полоска проселочной дороги. Серая лента шоссе, уходя влево, взбегала на небольшой подъемчик и ныряла в низину к Крутихе. За Крутихой начинался длинный подъем, с перевала которого, как знал Антон, уже виднелась окраина райцентра с высоким элеватором вдали. По шоссе одна за другой пылили машины.
По-тропынински вскочив в кабину, Антон сказал:
— Поехали дальше, Сергей Павлович.
Обогнув колок, Тропынин промчался мимо бывшей стоянки цыган и свернул к пасеке. Притормаживая, показал место, где высадил Барабанова. Посмотрел на Антона, спросил:
— Дальше куда ехать, товарищ капитан?
— Точно той дорогой, как тогда ехал.
— Значит, поедем на Поповщину, к комбайнам.
Подминая траву, самосвал вырулил на старый тракт и помчался по нему вправо. Вскоре впереди зажелтело широкое пшеничное поле, по которому уступом друг за дружкой двигались комбайны. Было их около десяти. К двум пристраивались под погрузку намолоченного зерна тупоносые ЗИЛы.
— Пшеничка нынче хорошо созрела, прямо на обмолот убираем, — объяснил Тропынин.
— ЗИЛы городские? — спросил Антон.
— Ну.