Михаил Черненок – При загадочных обстоятельствах. Шаманова Гарь (страница 15)
— Шибко жаден Степка. Не принимает моя душа таких людей. Старухи наши иной раз встречаются, бывает даже беседуют, а мы со Степкой — нет. Так, при встрече кивнем друг другу, вроде как поздороваемся, и все.
Глядя на лежащие на столе газеты, Бирюков вдруг вспомнил о пыжах, обнаруженных оперативной группой на пасеке, и спросил:
— За этот год районка?
Хлудневский утвердительно кивнул:
— За этот.
— Можно посмотреть?
— Почему нельзя, — дед Лукьян придвинул газеты к Антону. — За последние месяцы берегу. Интересный рассказ с продолжением печатается.
Антон быстро перебрал всю пачку и с удивлением отметил, что из августовских номеров не хватает одного-единственного номера за девятое число, то есть как раз того, из которого были сделаны пыжи. На вопрос — куда исчезла эта газета? — Хлудневский с искренним недоумением пожал плечами:
— Агата, должно быть, куда-то подевала. У нее такая замашка имеется, брать газеты без моего ведома.
— А сами вы, случайно, никому не отдали этот номер?
— Ни-ни! Шибко увлекательное продолжение — уже второй месяц читаю. Про наши места написано… — дед Лукьян развернул верхнюю газету. — Вот смотрите, «Тайна Потеряева озера» называется. А чего вас та газетка заинтересовала?
— Пыжи были из нее сделаны для заряда, которым убит пасечник Репьев.
— В Серебровке каждый житель, кроме Степки Екашева, районку выписывает, — испуганно проговорил дед Лукьян и старательно принялся перебирать газеты, словно не поверил Антону.
Пока он занимался этим делом, из магазина вернулась с большим полосатым арбузом запыхавшаяся бабка Агата. Хлудневский встретил ее сердитым вопросом:
— Ты, старая, куда подевала газетку за девятое августа?!
— Будто я их разглядываю, когда беру, — поздоровавшись с Кротовым и Антоном, ответила старуха.
— Сколько раз тебе наказывал: не трожь без спросу газетки! — вспылил дед Лукьян.
— Какая муха тебя укусила, старый?.. — словно растерялась бабка Агата.
— Тут такое дело, что… — возмущенно начал было Хлудневский, но Антон перебил его:
— Агафья Васильевна, может, вспомните: кто у вас в последнее время брал газеты?
— Никто, милок, не брал. Чего случилось-то?
— Ничего страшного, — постарался успокоить Антон.
— Нет, никто не брал у нас газет… — Бабка Агата задумалась и вдруг, словно вспомнив, виновато посмотрела на деда Лукьяна. — Две недели назад, может попозже, я, старый, одну газетенку брала…
Хлудневский подскочил, будто его внезапно укололи:
— Зачем?!
— Кусок сала свиного в нее завернула для Екашихи. Это ж надо подумать! Люди на покос собираются и всего-навсего берут с собой буханку хлеба да глиняный жбанок молока. Много ли на таком питании протянешь? Сердце мое не вытерпело, отнесла Екашихе кусок сала.
— Сколько наказывал: не трожь газетки! — опять вспылил Хлудневский.
Бабка Агата с укором покачала головой:
— Пошто таким жадным стал? Клок негодной бумаги пожалел…
— Не в жадности дело! За какое число газету брала?
— Будто я понимаю газетные числа. Со средины пачки выдернула.
— Немедленно иди к Екашихе за газетой!
— Да как же я за такой ерундой пойду?
— Как хочешь, так и иди!
— Не надо, дед Лукьян, — успокоил разбушевавшегося старика Антон. — В свое время, если понадобится, мы с Михаилом Федоровичем сами к Екашевым сходим.
— Непременно сходим, — поддержал Антона Кротов.
Бабка Агата, будто только теперь увидев участкового, вдруг сказала, обращаясь к нему:
— Федорыч, а там Федя-кузнец до тебя направился. Арбуз от магазина помог мне донести.
— Что у него случилось, Агафья Васильевна?
— Не ведаю, милок. Хмурый чего-то…
Кротов вопросительно посмотрел на Антона, но тот уже понял, что вряд ли теперь дед Лукьян расскажет что-то откровенное, и поднялся. Старики наперебой стали приглашать отведать с ними арбуза, однако Антон и Кротов, сославшись на дела, отказались и, попросив стариков никому не говорить о состоявшемся разговоре, вышли на улицу.
Возле угрюмо съежившегося дома Екашевых стояли два новеньких самосвала с зерном. По номерам Бирюков увидел, что машины присланы на вывозку зерна из новосибирских автохозяйств. А Кротов, тот даже несколько раз подозрительно обернулся:
— Чего-то приезжие водители зачастили к Степану. К чему бы такие гостевания?..
Глава VIII
Худенькая, под стать самому Кротову, жена участкового, на вопрос — заходил ли кузнец? — ответила прямо-таки в кротовском стиле:
— Только что был. По какому вопросу хотел видеть, не сказал. Просил заглянуть, по возможности, прямо к нему домой.
Над Серебровкой уже густели вечерние сумерки.
Над дворами неслось долгое мычание вернувшихся с выпаса коров, хозяйки звонко брякали подойниками. Где-то перекликались ребятишки, а далеко за поскотиной глухо рокотали работающие на поле комбайны.
Окна Кузнецова дома чуть-чуть желтели, словно в нем горела тусклая коптилка. Снаружи дом почти не отличался от всех других, но внутри оказался весьма оригинальным. Одна-единственная громадная комната напоминала пустующий спортивный зал, совсем незначительную часть которого занимала высокая русская печь. Вдоль всей правой стены, прямо под окнами, тянулась широченная лавка, упиравшаяся дальним концом в старинный буфет с обломанными украшениями. У противоположной стены стояла самодельная деревянная кровать, заправленная байковым одеялом. Над кроватью — рисованный ковер с лебедями, но без традиционной целующейся парочки. В изголовье кровати, свернувшись клубком, спал пушистый черный кот. Возле печи стоял небольшой стол, покрытый серенькой старой клеенкой, рядом с ним — две табуретки. За столом возвышался массивный сундук. На шпагате, протянутом от притолоки за печь, сушились пучки травы-кровохлебки. На столе лежала старая зачитанная библия.
Больше всего поражала передняя стена. Без окон, она, как церковный иконостас, была увешана иконами и цветными литографиями с божественными сюжетами. Перед стеной с потолка свисала на медной цепочке фиолетовая стеклянная лампадка с тоненькой восковой свечкой, а под самым потолком тускло светилась маломощная электрическая лампочка.
Рассматривая от порога иконы, Антон с некоторым замедлением сообразил, что, кроме черного кота, в доме никого нет. Кротов кашлянул и не то шутя, не то серьезно произнес:
— Федо-о-ор! Ау-у-у…
— Ор-ру-у!.. — коротко отозвалось эхо.
Кот, вскинув голову, сверкнул зеленоватыми глазами и опять свернулся клубком. За дверью послышались грузные шаги. Дверь, скрипнув, отворилась, и с подойником парного молока вошел кузнец. Сняв с меднорыжей седеющей головы картуз, он будто поклонился Кротову:
— Здоров будь, Михал Федорыч, — повернулся к Антону. — И вы, молодой человек, здравствуйте.
После этого грузно прошагал к буфету. Достал из него несколько глиняных кринок. Начиная сцеживать в них из подойника молоко, как будто оттягивая время, медленно заговорил:
— Садитесь там… Разговор, можа, долгий получится… Вот, с хозяйскими делами справлюсь…
— Так, Федя, и живешь, как на казарменном положении, — усаживаясь на лавку возле окна, вздохнул Кротов. — Корову сам доишь. Разве мужское это занятие, к примеру спросить?.. И чего ты только терпишь холостяцкую жизнь?
— Бог терпел и нам велел, — спокойно ответил кузнец.
— Женился бы давным-давно, детишек завел. Это — цветы жизни, можно сказать.
— Пошли тебе бог их полный букет.
— У меня, Федя, внучка уже имеется.
— И слава богу.
— Вот дался тебе бог. Влип ты, Федя, в религию, как несмышленая муха в мед.
Кузнец промолчал. Нагнувшись, достал из-под буфета консервную банку, плеснул в нее остатки молока из подойника и, поставив банку на пол, скомандовал: