Михаил Бурлаков – Москва-21 (страница 12)
«Да уж, слишком много голых девиц из расчета на один трудодень» думаю я про себя и растираю руками лицо.
«Сегодня весь день, а точнее всю ночь происходил какой-то абсолютно загадочный и неподвластный рациональному объяснению пиздец. И я был главным героем всей этой эпопеи. Как я вообще дошел до этого? Что происходит с моей жизнью?» говорю я себе, а из колонок Клаус Майне мягким тенором тянет свой вечный хит про ветер перемен:
«I follow the Moskva
Down to Gorky Park listening to the wind of change
An August summer night,
Soldiers passing by listening to the wind of change»
Я приоткрываю окно и меня потихоньку начинает убаюкивать колыбель утренней Москвы – такой спокойной, такой тихой, такой не дающей ответы ни на один из моих вопросов.
Крыша мира
То есть, твоя жизнь, это такая череда случайностей…
(с) Интервьюер
Да… а твоя жизнь нет? Ты думаешь, твоя жизнь запланирована что ли? Жизнь – это реально череда случайностей, и что самое главное, что и ты умрешь, и я умру, и все что мы делаем оно будет забыто, и мало того, что все, кто сидят в студии умрут, и студии не останется и планеты тоже, но вопрос в том, что я живу так как считаю правильным, то есть у моего жизненного пути есть сердце
(с) Интервьюируемый
Я в который раз сижу на одной из пар по «управлению» чем-то, переписываюсь вялой рукой с некой Настей Мельниковой с другого факультета. Нами обсуждается глубина романтизма в поэзии Шекспира, вместе с ним речь идет о том, какой мелодраматичный кинчик сейчас на больших экранах, и стоит ли его смотреть.
Попутно я с повышенным интересом листаю новости в ленте, где встречается море разных демотиваторов, жизнеутверждающих цитаточек из классической литературы, по ошибке приписываемых известным медийным личностям и эротических фотографий с обнаженными женскими фигурами в интересных позах. Также встречаются новости о том, как внеочередная киноикона разводится с какой-нибудь звездой музыкальной индустрии со всеми вытекающими из этой истории скандалами. Иными словами, выражаясь языком предмета, интерес к которому мы всей группой так натурально пытаемся изобразить на текущей лекции, учебный день проходит с максимальным коэффициентом полезности.
Открывая сообщения, вижу, что Настя предлагает сегодня после пар встретиться на Чистых. Я, с любопытством улыбаясь, не могу припомнить ни одного раза, чтобы девушка предложила что-нибудь первой. Хотя наверняка это резонно, потому что мы уже довольно давно общаемся, пересекаемся по роду деятельности, посещаем одни и те же мероприятия, каким-то образом умудряемся очутиться в одном и том же месте, при этом совершенно случайным образом.
И сколько бы это не происходило, у меня с самой первой встречи появляется какой-то неподдельный интерес к ней. Что-то сродни платоническому чувству, только без чрезмерной протечки чердака и с присутствием в наших диалогах чего-то возвышенного, духовного. Это заставляет меня порой думать о ней и набирать ей периодически энное количество символов, за которыми я пытаюсь спрятать что-то хорошее в себе, и мне кажется, что с ней у меня это выходит.
«Ок, я в теме» отписываюсь я, досиживаю пару, а затем с не совсем чистой совестью покидаю стены образовательного заведения направляя свои стопы в сторону метро.
* * *
На подъезде к станции я не замечаю ничего необычного. Толпы людей снуют туда-сюда в попытках успеть заскочить в вагон поезда в последний момент в надежде сэкономить пару минут. Единственное, что дает мне возможность провести маломальскую градацию между ними, это их намерения и, как следствие, стиль их поведения. По этому признаку в метро все делятся на 2 типа.
Первые – это замученные городской суетой трудяги, которые как зомби качаются в вагоне на работу и с работы уткнув свой взгляд в одну точку, готовые маму родную продать за сидячее место, даже если выходить им нужно на следующей станции. Эти индивиды всегда вызывают у меня смешанное чувство сострадания к ним за их предрешенный финал и безразличие за этот не вполне осмысленный выбор. Причем степень боязни потерять эту самую работу прослеживается по аккуратности внешнего вида.
Вторые – это совершенно иная каста прогрессивной пролетарской молодежи от пятнадцати до тридцати пяти лет. Они не выпускают из рук продукцию фирмы Apple, всегда имеют на своих лицах выражение абсолютной занятости и важности, а на себе хотя бы один атрибут, говорящий об их принадлежности к современной попсовой культуре. Это могут быть белые кроссовочки Nike, до неприличия зауженные джинсики Calvin Clein, модная пидарковатая кофточка Zara с заворачивающимся воротником, шарфик, или какая-нибудь свисающая шапка-гондонка от еще одного пресловутого бренда. При этом они все страдают от перманентно неутолимого недотраха. Девочки либо строят из себя явных недотрог и боятся посмотреть куда-нибудь кроме монитора своего Iphone’a, купленного в кредит или за папины деньги, либо активно и на показ разыгрывают спектакли в компании себе подобных, совершая изящные движения, бесконечно делано улыбаясь, болтая о всякой несусветице и стараясь побудить к себе интерес, причем далеко не ментальный. Парни же, тождественно своим инополым соратницам, либо стараются прогнать мысли об основном инстинкте, впадая в полное оцепенение от боязни прожечь дыру на джинсах в области паха и избегая любого контакта с противоположным полом кроме аккуратно-зрительного, либо же строят из себя самцов типа альфа и с деланным хлебалом оказывают невербальные знаки внимания любой, кто обратит свой взор на оного. В воздухе, особенно в теплое время года, пахнет сексом так, что штаны намокают просто от дуновения ветерка.
Все остальные типажи, которых волей судьбы засасывает в себя подземка, это скорее исключения, подтверждающие правило, такие как мамы с детьми, гасторбайтеры, или же иноземцы.
Через мгновение я оказываюсь на маленькой площади, прилегающей ко входу на станцию метро «Чистые пруды». Народу немало, одни идут от одного пешеходного перехода к другому, другие торчат парочками вблизи, пытаясь удовлетворить свою социальную потребность в общении. Люди заходят в палатки, идут в Макдональдс, аккуратно курят у колонн. Иначе говоря, проистекает обычный беспечный столичный вечер в центре.
Я не сразу ориентируюсь, где бы мне встать, поэтому облокачиваюсь о ближайшую колонну и начинаю высматривать кого-нибудь похожего на тайного экстремиста, затевающего нечто незаконное, желательно чтобы он еще и выглядел хотя бы немного похожим на ту мадам, написавшую мне часами ранее.
Тут меня хлопают по плечу, я оборачиваюсь. Передо мной стоит парень среднего роста ничем не примечательного телосложения с темными короткими волосами, слегка заметной небритостью, и подкупающий своей бесцеремонностью и улыбкой.
Матвеей! Здравствуй! – вылетает у меня, – Какими судьбами? Ты как здесь вообще?..
Привет, братиш. Я тут так чисто проездом, – не давая мне закончить, отзывается Матвей, и, понизив голос, с вороватым лукавством, продолжает. – Но скажу тебе по секрету, я тут по той же причине, что и ты.
Матвей, это мой бывший районный дружбан, с которым мы не раз коротали юные дни, будучи героями разных прикольных историй. По натуре Матвей всегда был кутилой и лентяем, весельчаком и позером, активистом и наркоманом, предпринимателем и бабником, душой компании и человеком крайне нестандартного поведения. Такой человек-мем, живущий одним днем и всегда вопреки, не сдержанный никакими барьерами, не загнанный ни в какие рамки, не пуганный никакими страхами, истинный, настоящий, аутентичный. Сколько я его знаю, его самой любимой цитатой был лозунг рок-н-рола: «Live fast, die young», который он везде, где бы ни оказался, выводил аккуратным красивым почерком на самом видном месте черным толстым маркером. Иногда я и сам велся на поводу у его безудержного антисистемного свободолюбия. Сперва приспосабливался прыгать через турникеты в метро, когда там еще не было ментов, потом начинал таскать из магазинов по мелочи, чтобы не переплачивать за тех, кто крадет. Затем, когда нас однажды чуть не приняли, я все-таки пришел к тому, что философией жизни должно быть не желание украсть, а желание больше заработать, и пропахшие табаком и травой руки начали одевать боксерские перчатки, поднимать гантели, подтягивать тело на перекладине и временами ощупывать упругие выпуклости на девичьем теле. Так наши пути разошлись, но мы не перестали общаться.
Мы подходим к памятнику Грибоедова, у которого уже стоит компания хипстерья. Влюбленная парочка, непрестанно держащаяся за ручку, обколотый татуировками с ног до головы парнишка с черным рюкзаком, перекаченный на вид любитель пирсинга в смешных коротких джинсовых шортах и наглухо затонированных очках как у Гарри Поттера. Рядом эмочиха, раскрашенная везде всеми цветами радуги с ярко розовыми волосами, и еще одна девчонка, без лишнего грима или железа на лице, одетая просто, но со вкусом, в которой я сразу же узнаю Настю. Что ж, стоит признать, не все девчонки в соцсетях пользуются фотошопом, хорошенькая.
Когда мы подходим, народ узнает Матвея и самые активные выступают вперед поздороваться с ним. Матвей всех как братьев тепло приветствует и жмет руки. Видно, что для некоторых он не просто известная в узких кругах личность, он само олицетворение контркультуры, он самый настоящий из всех. И это, безусловно, делает ему честь среди таких вот нынешних, кастрированных любителей протеста.