Михаил Булыух – Крестопереносец (страница 46)
Суконное монашеское облачение почти полностью скрывало фигуру. От макушки до пят. На глазах — плотная повязка, либо дань обету, либо признак слепоты. Но свеженькое личико и гладкие ненатруженные ручки выдавали нежный возраст гостьи.
— Ой! Монашка…
— Глядите!
— Странница…
— Откуда в лесу???
— Одна?
— Кто здесь? — спросила монашка. — Девочки, вы одни? Сколько вас?
— Одни, одни, мать… Семеро… Нет, шестеро, — загалдели селянки. — Вот сюда, проходи, присядь на бревнышко, отдохни, водицы испей, ягодок откушай…
— Ох, милые девочки, воистину, доброта ваша не останется безнаказанной, — ласково улыбнулась монашка. — С удовольствием и откушаю и изопью…
И облизнулась.
— По грибочки выбрались, — не столько спросила, сколько констатировала странница. — Чую, грибами пахнет.
— Да, грибов в этом годе много, — подтвердила одна из девушек. — Хоть косой коси… Мать, а чего у тебя на облачении распятья нет? Неужто под одежу спрятала? Так тут лихих людей нету, никто не отымет!
— Тебя девочка, как зовут? — спросила странная монашка проигнорировав вопрос об обязательном по ее статусу атрибуте.
— Белка.
— А остальных как кликают? Хочу вам, девоньки, подарки дорогие сделать. А для этого ваши имена знать нужно…
— Марфа.
— Стешка.
— Тайа.
— Софа.
— Виктор Андреевич.
— Как? — удивилась монашка.
— Да родной батюшка ее в честь близкого друга так назвал, а батюшка Ставросий, видно, в ударе был, так и окрестил… А чего за подарки-то?
— О-о-о… Подарки. Да, сейчас… Всем вам будут от меня замеча-а-а-ательные подарки…
Монашка сунула руки под платок и сняла тряпицу, скрывающую глаза. Обвела девушек взглядом, и те застыли изваяниями, не в силах ни шевельнуться, ни даже пикнуть. Из глазниц выглядывали здоровенные мохнатые пауки.
— Тебе, Белка, дарю ядовитую слюну, поцелуй твой будет смертелен. А то вон какие губы отрастила, рабочие. Тебе, Марфа, Зрение Ночи, видеть будешь только во тьме кромешной. Глаза у тебя ярко блестят чересчур. Тебе, Стешка, еще четыре ноги, а то твои коротковаты. Ты, Тайа, молчишь все время, удлиню тебе за дарма язык, аршинов до двадцати. Софа, ты ведь матерью хочешь стать более всего на свете? Вон, какая жопа… Дарю тебе плодовитость пчелы-королевы. Ну а ты… Виктор Андреевич… — монашка хмыкнула. — Обойдесся. Чего-то не налагается заклятье на твое имя… Наверное, заговоренное. Все, счастливо оставаться, девочки. Мне еще девяносто четыре проклятья до полуночи наложить требуется, а времени мало. Через шесть часов разрешаю отмереть, do widzenia!
И странница, на ходу повязывая на глаза тряпицу, быстро зашагала по лесу в сторону деревни. Удивительно, но она ни на что не натыкалась, и ни обо что не спотыкалась, будто зрячая.
В кустах, у полянки с застывшими подругами, сидела, трясясь от страха, белокурая девочка. Рядом валялась корзинка с рассыпавшимися крепенькими грибами.
«Нужно бежать! — промелькнула мысль. — Предупредить старосту!»
Чуть ли не каждое местное дерево было ей знакомо. Она заложила широкий крюк, дабы не попасться страшной монашке, и что было сил бросилась в погост.
41. Токик Цвок Токик
Личные апартаменты Крота-разбойника не впечатляли. Три комнатки, одна из которых — явная кухня, забитая мешками овощей и свисающими с земляного потолка пучками душистых трав. Небольшой ключ, бьющий в уголочке и смывающий в стенную щель нечистоты. Посередине — крохотный очаг с хитрой системой дымоудаления. Вторая комнатка — спальня. Ничего выдающегося, кроме отсутствия привычных клопов, отметил рыцарь. Бараньи, медвежьи и волчьи шкуры. Хорошо выделанные, почти не вонючие. Вот и вся постель. И третья комната, самая большая. Практически полностью занятая огромным розовым роялем. Рояль опознал Пендаль, видел где-то такой агрегат уже. По периметру стен — стопки книг. Причем, не рукописных, а напечатанных — большая редкость.
Хозяина, как это ни странно, дома не оказалось.
Отряд разведал скромные хоромы и нашел еще шестнадцать дыр. Но были они такими узкими, что и колобок не рискнул в них сунуться, опасаясь застрять.
Ожидание затягивалось. Вот уже, казалось, несколько дней сидят они в засаде, а разбойника все нет.
Брюква и репа надоели до тошноты. Всем, кроме Пендаля. Гадость из Грааля он перелил в нашедшуюся под роялем амфору, и теперь наслаждался любимой «Изабеллой» в круглосуточном режиме. И ему было пофиг, чем закусывать.
Время, тем не менее, уходило не в пустую. Константин научился узнавать почти все буквы русского алфавита, вот только складывал их в слова довольно медленно. Почему русского? Именно на русский у него был настроен интерфейс. И возиться с прочими пока не было смысла. Ведь чтобы этот самый интерфейс (он наконец выяснил, что пейсатые евреи тут непричем, а если и причем, то косвенно), перенастроить — нужно выполнить очень длинный, нудный и непередаваемо сложный для малограмотного крестоносца квест.
Наконец, в момент очередного дежурства стоящего на посту батюшки, из самой широкой норы донеслось сопение и пыхтение.
Константин жестами приказал спутникам приготовиться и занять заранее определенные места. Все заняли. Только до пьяненького Пендаля Пажопье приказ дошел через жопу. В буквальном смысле. После пендаля по жопе. Батюшка и Фофан выполнили распоряжение еще до момента окончательной отдачи оного.
— В-ваш… Ша… Ми-ми… Гы… Ми-милость… Я н-не воин… Не воин я… Н-нельзя мне в зас-саду…
— Молчи, бестолочь! Выпорю! — прошипел раздосадованный барон.
— В-ваша ми…
— Веревку готовь!
Посыпались мелкие камешки, пыль, и в комнатку сунул нос маленький сморщенный человечек с криво подстриженной пыльной бородой. Не гном, не цверг и не еще какой непонятный уродец, а именно человечек. Росточком не более метра, в странной сине-желтой одежде и треухой шапке с оборванными завязками.
Носик-пуговка Крота задергался, глазки забегали. Он подозрительно осмотрелся, что-то заподозрил и собирался юркнуть назад. Но на темечко опустился тяжелый псалтырь отца Ставросия. Клацнули застежки четырёхкилограммовой книги и зубы человечка.
Крот жалобно то ли ойкнул, то ли матюгнулся и, потеряв пространственную ориентацию, с враз помутневшим взглядом ломанулся прямо на тяжеловооруженного крестоносца. Человечка ощутимо вело после удара, и двигался он с небольшим креном, градусов в пятнадцать, но тем не менее, шустро.
Заторможено подняв руки, продемонстрировал огромные не только для него, но и для очень крупного мужчины ладони с крепкими, заскорузлыми, плоскими ногтями сантиметров десяти длинной. Чего он хотел добиться этим жестом — неясно, то ли напугать, то ли показать, что оружия у него нету и он вообще сдается.
Пажопье, увидев эти природные лопаты, испугался окончательно, и хаотично заметался по кухоньке, сшибая на своем пути все подряд. Такому броуновскому движению могла бы позавидовать любая молекула.
Но на середине пути разбойник резко сменил направление и попытался юркнуть в сточную щель. Под ногами у него неизвестно откуда появился колобок. Споткнувшийся Крот упал, а сверху шлепнулся всей массой растерявшийся и не помнящий, что ему делать в бою Пендаль.
Когда икающего от страха Пажопье наконец откатили, решив, что поднимать себе дороже, пришибленного разбойника пришлось отливать водичкой. Предварительно, конечно, связав той самой веревкой из ивовых ветвей.
Рыцарь легонько пошлепал разбойника по щекам. Но поскольку забыл снять латные перчатки, сделал только хуже. Уже почти пришедший в себя Крот снова вырубился.
Оттеснив Полбу, за дело взялся батюшка. Буквально через пару минут очнувшийся разбойник сплюнул выбитый могучим, но забывчивым рыцарем зуб.
— Вы кто? Фто фам нуфно?
— Адское отродье! — крестоносец придвинулся почти вплотную к плененному Кроту. — Как смеешь ты, людоед…
— Он не отродье, — вдруг сказал отец Ставросий. — Был бы темной тварью, от удара Псалтырем если бы не прахом развеялся, то очнулся бы еще не скоро.
— И нифе я не людоед! — пискнул человечек. — Я вафе фегетарианец!
— Чего? — чуть сдал назад барон.
— Ик… Это значит, мяса он не ест, вафа милофть… Ой, ик, фаша… ваша…
— Да понял уже, — отмахнулся Константин. — Иди проспись, пропоец. Толку с тебя…
— Фы это… Фы фто делаете тут? Опять меня прифли обижать, да? Ну фто я фам фсем плохого сделал-то?
Ставросий прервал поток зарождающейся кротовьей истерики щелбаном и Константин еще больше зауважал батюшку.
— Ы-ы-ы-ы-ы… Больно!
— Ты же ведь Крот? Крот-Разбойник? И не отмазывайся, мы твои ладошки видим. И пусть ты не из геены огненной вылез, а сам как-то народился, смертей на тебе — тьма!
— Ну, пощему, пощему, пощему… Жифу мирно, никого не трогаю… Пофему ко мне пофтоянно лезут? Пофему фсе ломают? Пофему обижают…
— Мирно??? — взревел батюшка. — Да ты!!! Сколько людей в твои ямы провалилось да погибло!
— Людей? — переспросил Крот. — Людей — ни одного. Я только чудифь отлафлифаю. Тех фто без дуф.