Михаил Будалов – Хаким (страница 1)
Михаил Будалов
Хаким
«Трещина в стене — это место, откуда проникает свет».
«Красная пустыня не знает жалости. Но она знает цену».
1. Фонарь
Красная пустыня не знает жалости. Песок здесь цвета ржавчины — той, что разъедает забытый клинок за сотню лет без дождя. Хаким идёт. Плащ его отяжелел от пыли, края обтрёпаны.
Только он знает: здесь время течёт иначе. Для него — дни. Для мира — часы. Каждый его шаг растягивается на сутки, но за гранью пустыни солнце едва сдвигается с места. Такова дорога к башне: она отмеряет путь не расстоянием, а плотностью бытия.
Ветер несёт колючие песчинки — они бьют в лицо, оставляют царапины, которые заживают за ночь и открываются снова на рассвете. Хаким не закрывает лица. Он привык. Он делал этот путь много раз.
Сотни. Тысячи.
Башню видно с любой точки пустыни. Но видит её только Хаким. Для других здесь только небо и песок, и горизонт, который дрожит в мареве, насмехаясь над путником. Башня стоит одиноко, тонкая, как игла, которой Вселенная шьёт лоскутное одеяло миров.
Хаким идёт к ней. Не ускоряя шага. Не замедляя.
Он подходит к подножию. Двери нет — только проём. Чёрный. Прямоугольный.
Хаким входит.
Внутри — полумрак. Но не тот, что бывает в пещерах, давящий, удушающий. Здесь полумрак спокойный, терпеливый, как вода в колодце, куда веками не бросали ведро.
Ступени начинаются сразу. Каменные. Гладкие. Стёртые.
Не временем.
Сотнями лет его собственных шагов.
Хаким поднимается. Мерно. Ступень — выдох. Ступень — вдох. Только звук подошв о камень. Только шорох пропылённого плаща. И где-то далеко внизу — постепенно затихает эхо скрипа песка, который он принёс с собой на подошвах.
Лестница уходит вверх. Бесконечно. Нет — Хаким знает, сколько ступеней. Тысяча триста семь. Однажды он посчитал.
Он выходит на верхнюю площадку.
Ветер здесь сильнее. И звучит иначе — тоньше, будто струна, которую натянули слишком туго. Хаким достаёт из сумки латунный фонарь. Тусклый металл, мутное стекло. Неказистый. Но верный.
Подвешивает его на крюк, вбитый в камень. Крюк обычный, старый, ржавый. Сотню, нет — тысячу лет назад он вбил его сам.
Ритуал привычен.
Фитиль. Масло. Огонь.
Но сегодня Хаким медлит.
Он достаёт из лекарской сумки маленький пузырёк с водой. Обычной водой, которой разбавлял снадобья. Прозрачной. Чуть прохладной.
Хаким откупоривает пузырёк и выливает воду в масло.
Жидкости смешиваются. Масло мутнеет, становится молочным — как глаза слепца.
Хаким подносит огонь.
Фитиль шипит. Плюётся искрами. Свет получается неровный, дрожащий, с синеватым отливом.
Пахнет гарью.
Хаким стоит и ждёт.
Он нарушил ритуал. И знает это.
Тишина становится глубже — такой, как на дне океана, куда не доходит ни один звук с поверхности.
Воздух меняется — становится влажным, тяжёлым. На камнях парапета проступают капли испарины. Мелкие. Прозрачные. Пахнут солью.
Дальней. Морской. Невозможной для красной пустыни.
Хаким не оборачивается.
— А, это ты, мой друг, Бади. — он произнёс это тихо, буднично.
Хаким знал: Бади — марид, высший джинн, древний и своенравный. С ним всегда следовало быть осторожным.
Ответа нет.
Только сильнее веет солёной водой. Только капли на парапете собираются в лужицы, стекают по камню, падают вниз — в пустоту, в песок, который никогда не узнает вкуса моря.
Хаким чувствует: на него смотрят.
Не в спину. Сквозь.
Сквозь чапан, сквозь кожу, сквозь кости.
— Я знал, что ты за мной следишь, — говорит Хаким. — Давно тебя не видел. — Он делает паузу, смотрит на синеватое пламя.
Влажность сгущается, становится почти осязаемой. Мешает дыханию.
И тогда — голос.
Он возникает не снаружи. Не из ветра, не из камня, не из солёных капель. Он возникает внутри. Глубинный, как то море, что лежит за тысячи фарсахов отсюда.
— Ты нарушил ритуал, — говорит голос. Без вопроса. Без укора. — Зачем?
Хаким не вздрагивает. Он ждал этого.
— Чтобы ты услышал меня, — отвечает он.
Влажность становится мягче. И дышать стало легче.
— Мне нужна помощь, — говорит Хаким.
И не дожидаясь ответа — согласия или отказа — достаёт из сумки хумчу.
Глиняный сосуд. Небольшой. Простой — без узоров, без ручек. Такую лепят для воды, которую пьют в дороге.
— В Хиве заболел мальчик, — говорит он.
Воздух колеблется. Синеватое пламя фонаря вытягивается, становится острее.
— Родители и младший брат страдают от горя. Я должен помочь, — продолжает Хаким. — Я перепробовал всё, что знал, но ничего не помогло.
Он посмотрел на свою сумку.
— Я подозреваю, что болезнь послана. Кем-то из духов. Или даже кем-то из богов.
Он замолкает.
Ветер на вершине башни стихает совсем. Тонкая струна перестаёт вибрировать. Только влажность. Только соль на камнях.