Михаил Боровых – Киммерийский аркан (страница 4)

Тут он видел все разнообразие киммерийской орды, от чистокровных знатных киммирай, до самых жалких людей из «собачьего народа». Называли их так, потому что подобно собакам они путешествовали следом за караваном, подбирая объедки за пировавшими. В рядах воинов особо выделялись высокие, крепко сложенные представители так называемых «сынов ночи». Такое прозвище получили дети киммерийских воинов и женщин из податных племен, которые не были признаны отцами и жили нелегкой жизнью изгоев и сирот в родах своих матерей. Сыновьями ночи их прозвали потому, что иногда киммирай проводил с матерью своего сына лишь одну ночь, потом уносясь дальше по степи. Девочкам было легче, их брали замуж так же, как и обычных гирканок. А вот сыновья киммирай не могли рассчитывать на достойное место в роду матери. Обычно они шли на воинскую службу к кагану, составляя одну из трех тысяч его отборного воинства.

В их внешности сочетались киммерийские и гирканские черты, многие были странно красивы. Никто из них еще не носил усов или бороды.

Каррас и сам был полукровкой, потому испытывал симпатию к этим изгоям. Но прежде всего он понимал, что сыновья ночи всегда и во всем будут ему абсолютно преданы, в отличие от своенравной киммерийской военной знати.

Киммирай были совсем юным народом, который возник тогда, когда после кошмаров взаимоистребительной бойни киммерийцы сломили оюзов и стали брать себе жен из этого народа, а некоторые киммерийские вдовы взяли в мужья оюзов. Но не каждому киммерийцу досталось по оюзской жене, да и многие брали их вторыми, третьими и даже пятыми женами, а потому их дети, если таковые рождались, не всегда наследовали место отца в племени, многих племя выталкивало вниз, к данникам-гирканцам, а другие всю жизнь несли службу простых воинов.

С тех пор прошло пятьдесят лет, и киммерийцы не только не растворились в гирканской орде, но напротив, больше чем прежде стали держаться своих родов, заботясь о чистоте крови. Оюзская примесь дала им чуть раскосые глаза. Но кожа их, хотя и опаленная степным солнцем была светлее, чем у гирканцев, лица оставались длинными, с острыми чертами. Особенной же приметой киммирай были светлые глаза, голубые, серые, зеленые, особенно яркие на смуглых скуластых лицах. Ростом они были чуть не на голову выше гирканцев.

И вооружение их, и военное дело были отличны от гирканского.

Грим подмечал все это, уже сам не понимая, зачем.

Завтра на рассвете Каррас принесет его в жертву Таранису, богу грома и покровителю лошадей, веру в которого киммирай принесли со Старой Родины, со многими другими обычаями.

С наступлением ночи Грим уснул тяжелым, болезненным сном в котором вновь и вновь видел залитую светом луны поляну висящего на дереве, истекающего кровью Конана, который пророчил страшное чужим голосом.

III. Священный конь

Грим проснулся и не сразу понял, где находится. Потом вспомнил все.

Значит, наступил последний рассвет моей жизни? — подумал асир, но настоящего ужаса так и не ощутил. Тоска будто выгрызла что-то в его душе, оставив после себя лишь пустоту. Его народ всегда был подвержен черной меланхолии, навеянной вечной зимней ночью, которая падала на Асгард. Знаменитое веселье асиров, их шумные пиры и грубые шутки, и громкий смех лишь гнали прочь тоску, серую как туман, сползающий с гор Асгарда.

И пусть Грим родился на берегах Вилайета, он нес в себе эту тоску, и она поглотила его душу после того, как он увидел пепелище, в которое венты обратили город асиров.

Он умылся из поднесенной лохани, ему вновь расчесали волосы и бороду.

Нарядный Грим вышел из шатра, и в сопровождении той же полудюжины воинов отправился к возвышавшемуся в полумиле от лагеря холму.

Там на холме все уже было приготовлено для жертвоприношения.

Обнаженный по пояс Каррас с кривым ножом в мускулистой руке, стоял неподалеку от плоского камня, на котором лежал лошадиный череп, покрытый бурыми потеками засохшей крови.

Только тут, при виде ножа в руке великого кагана какая-то часть Грима взвыла от желания жить, но асир не замедлил своей поступи.

Сейчас, когда все уже решено, умолять о пощаде и рваться прочь значило бы выглядеть жалко пред лицом суровых киммирай. А Грим хотел уйти с честью, как истинный сын своего гордого племени.

Ни один асир не уподобится сыну собачьего народа!

Или богю.

Все было готово для кровавого ритуала.

Но тут раздался отдаленный крик, топот конских копыт, свист веревок.

Грим обернулся и увидел, что в его сторону вихрем мчится неоседланный конь снежно-белого окраса, с одним-единственным черным пятном во лбу. Следом за испуганно ржущим животным скакал на взмыленном, шатающемся от усталости коне Дагдамм.

Размахивая в воздухе веревочной петлей, Дагдамм злобно что-то кричал.

За Дагдаммом едва поспевало с полдюжины всадников, растянувшихся по степи чуть ли не на полмили. Кто-то из них держал наготове веревку, кто-то петлю на конце длинного шеста, а кто-то и просто вцепился в гриву коня и думал только о том, как не разбиться оземь во время безумной скачки.

Белый конь метнулся в сторону, обходя Грима и Карраса, и промчался еще с полмили на юг.

Завывающий Дагдамм почти настиг его, когда измученный конь царевича споткнулся и упал, выбросив из седла всадника. Сын Карраса ловко приземлился, почти сразу же поднялся, и готов был тут же вскочить в седло, но его рыжий скакун бросился прочь от яростно ругавшегося всадника, и тот, проклиная свою неудачу, побежал за ним, опять раскручивая веревку.

Приключение это было довольно комичным, и рассмеялся даже Грим, который ожидал, когда ему перережут горло.

Каррас изумленно посмотрел на приговоренного к смерти.

Спутники Дагдамма некоторое время пробовали ловить стремительного белого жеребца, но тот неизменно уворачивался от их петель. Во время очередного стремительного рывка неуловимый конь чуть не сбил с ног Карраса, и Грим вцепился в гриву зверя, который почему-то тут же затих.

Асир принялся гладить косившего налитым кровью глазом жеребца по стройной шее, где под шелковистой шерстью виднелись мышцы прочные, как вековое дерево, по длинной узкой морде, и шептать ему какие-то бессмысленные успокаивающие слова на родном языке.

И белый конь покорился ему.

Когда подбежал мокрый от пота, покрытый пылью и злой как сотня поднятых с лежки кабанов, Дагдамм, белый конь уже мирно щипал свежую траву, лишь иногда потряхивая гривой, а в полушаге от него ступал Грим, все еще гладивший буйного зверя по шее.

Каррас убрал свой кривой нож в ножны.

— Отец! — вскричал Дагдамм. — Почему асир жив еще?! Если ты не хочешь делать это сам, дай мне перерезать ему горло!

И царевич, в самом деле, потащил из ножен кинжал, но голос Карраса ударил его, словно бич.

— Не смей! Запомни Дагдамм, с этого момента тот, кто занесет меч над Гримом, будет убит. Тому, кто хотя бы заговорит об этом, я велю сломать хребет и бросить его в степи волкам!

— Проклятье Крома! Что такого случилось?

— А ты сам разве не видишь, сын? — Каррас поднял руку и указал на Грима и белого коня.

Что странного в зрелище человека, выгуливающего коня, подумал Грим.

Но на лицах киммирай и даже самого Карраса читалось что-то похожее на благоговение.

— Послушай меня, Грим из рода асиров. — обратился к нему великий каган. — Ты избран богом Таранисом, потому что конь этот, который так легко примирился с тобой, это священный зверь Тараниса, отобранный ему в дар из многих тысяч других. Этот белый конь, в котором наши шаманы видят дух Тараниса, владыки грома, всегда был совершенно диким. Он искалечил и убил нескольких моих конюхов. Он никогда не знал седла, потому что на нем ездит сам повелитель грозы. Когда подойдут к концу его дни, его череп станет такой же святыней, как этот. — Каррас указал на кровавый череп, над которым чуть не пресеклась жизнь Грима. — А пока мы заботимся о нем, как ни об одном коне во всей Великой Степи, поим ключевой водой и кормим хлебом, чешем его гриву и отпускаем скакать в любых табунах. Я не принесу тебя в жертву Таранису, раз сам владыка грома избрал тебя. Отныне ты будешь хранителем священного коня Тараниса, и твоя жизнь пресечется, только если ты погубишь священного скакуна. Таково мое слово.

Грим выслушал эту речь и благодарно поклонился.

Каррас не даровал ему смерти, зато даровал новую жизнь и смысл в ней.

Быть хранителем священного коня, состоять в ближней свите великого кагана — почетная участь даже для того, кто в прежней жизни был прославленным воином.

Грим обернулся, и увидел горящие ненавистью глаза Дагдамма.

Новая жизнь — новые враги, подумал он, и повел послушно пошедшего за ним коня Тараниса к лагерю.

IV. Царевич Дагдамм

На следующее утро Грим проснулся с рассветом и отправился исполнять свои новые обязанности. Они были мало отличимы от работы конюха, но окружены сакральным смыслом. Сам асир не видел в безымянном белом коне, посвященном богу, ничего сверхъестественного.

Это был просто конь, ко всему конь глупый, злобный, трусливый и коварный. Он действительно убил мальчишку-конюха, забив его копытами, а двух других так крепко искусал и истоптал, что один бедняга остался сухоруким, а второй и вовсе тронулся умом и стал панически бояться лошадей, что превратило его во всеобщий объект насмешек. Только старые женщины, да малые дети жалели полоумного, который бродил по лагерю, клянчил подаяние и трясся как лист на ветру при виде любого скакуна.