Михаил Болтунов – Легендарные герои военной разведки (страница 49)

Операция находилась под угрозой срыва. И тогда Гладков принимает непростое решение — десант оставить на земле. Агент-наводчик закрыл лицо и в полет. Два звена нанесли удар и благополучно возвратились на аэродром. И тут поступает команда: доложить результаты работы десанта. Но докладывать-то нечего.

Генерал армии Ахромеев, узнав о том, что капитан 3-го ранга, по сути, отменил его приказ, был вне себя. Он вызвал Гладкова в Кабул.

Командир группы Молчанов пытался хоть как-то успокоить Федора, советовал в разговоре с генералом упирать на то, что агент не желал лететь из-за боязни быть убитым. Предлагал привести в пример агента Фаттаха, которому отрезали голову, или другого агента Рухуллы, убитого на глазах всей семьи.

В Кабуле на защиту подчиненного встал начальник разведцентра полковник Халиков. Они вместе ходили к Ахромееву и сумели убедить генерала, что в подобной ситуации иного решения не могло быть.

Вот таким парнем был Федор Гладков.

Пешков, как и положено начальнику, осмотрел жилище разведчиков. Ничего особенного, все как обычно, только показалось многовато боеприпасов, автоматных рожков, гранат разложено на подоконниках. Только что тут скажешь: война.

Она, кстати, напомнила о себе сразу после осмотра виллы. Со стороны шоссе, где располагался фруктовый сад, прозванный разведчиками «Соловьиной рощей», ударили пулеметы, автоматы. Молчанов скомандовал: «По местам!», и все, подхватив оружие, расположились, как и было предписано боевым расчетом.

Пешков выбрался из дома, залег в кустах и открыл стрельбу по вспышкам очередей на той стороне. Через полчаса все было кончено. Стрельба стихла.

На следующий день капитан Виктор Галкин доложил начоперу.

— Евгений Алексеевич, мои агенты сообщают: на базу Тура-Бура завезли большую партию оружия и боеприпасов. Наряд на удар получен.

— Ну что ж, тогда летим, — ответил Пешков.

Галкин привез на виллу наводчика-афганца. Так делали не часто, но случалось: привозили сюда только самых доверенных.

Ночью Пешкова подняли, хлебнули чайку, и в дорогу. На аэродром старались попасть пораньше. И вот уже закончена погрузка и дана команда на взлет. База Тура-Бура была, считай, под боком, лету всего с полчаса. Пешков следил за Галкиным и наводчиком. Виктор занял место у курсового пулемета, чтобы давать целеуказание трассирующими очередями. Вдруг длинная очередь ударила по ушам. Вертолет опустил нос, и реактивные снаряды стали сходить с блоков и устремлялись вниз. Внизу раздались залпы разрывающихся снарядов. Вторая «вертушка» сделала то же самое.

Потом вертолеты отошли в сторону, дав возможность вступить в бой паре штурмовиков. Через четверть часа налет завершился. Там, где располагалась база Тура-Бура, теперь стелился густой черный дым, который освещали взрывы снарядов на земле.

— Ну вот, — усмехнулся Галкин, — недолго музыка играла. Через пару дней будем знать результаты. А теперь домой.

Вертолеты сделали разворот и легли на обратный курс.

Так подполковник Пешков вступил в ночной бой, слетал на бомбардировку духовской базы, а в следующий раз, во время поездки в Бамиан, их БТР наскочил на противотанковую мину.

Евгению Алексеевичу можно считать повезло. Его сбросило с брони на землю, он ушиб ногу и на некоторое время оглох.

Тогда он в последний раз видел Федора Гладкова. Его перевели из Джелалабада в Бамиан, и Пешков прилетел узнать, как капитан 3-го ранга устроился на новом месте, а главное, привез ему шифры и деньги.

10 октября 1981 года, когда Пешков уже находился в Москве, в управлении оперативной разведки ГРУ, ему позвонил из Ташкента Шамиль Халиков и сообщил: погиб Федор Гладков. Во время бомбо-штурмового удара вертолет, в котором находился Федор, был подбит, но сумел опуститься на землю. Он упал в глубокий овраг, полетел, кувыркаясь, да так, что у него вырвало движок. Образовалась дыра, и Гладков, тяжело раненный еще в воздухе, чудом сумел вылезти через эту дыру, поднялся по склону оврага, отстреливаясь из автомата. И только когда расстрелял последний магазин, упал замертво. Его, уже мертвого, вытаскивал наверх, на гору переводчик Рашид Сеидов. А потом помогли бойцы подоспевшего парашютно-десантного батальона.

Город Герат расположен на самом западе Афганистана. После подготовки в Кабуле туда улетели Олег Уткин, Николай Дегаев и Владимир Тихомиров. Казалось бы, подготовлены они были не хуже других, но когда остальные освоились и начали активно работать, «гератовцы» почему-то молчали. Редкие шифрограммы повествовали о том, как они упорно плели агентурные сети в своей зоне ответственности да передавали, как считал Пешков, «слухи об отдельных отрядах мятежников». И потому эти слухи никуда не могли быть доложены.

Грозные шифровки в Герат не помогали. А командир, тем не менее, требовал развединформацию. Ибо с него тоже требовало вышестоящее начальство.

Каждое утро, заходя в палатку, полковник Халиков вопрошал:

— Из Герата что-нибудь пришло?

Что мог ответить Евгений Алексеевич? Только развести руками.

«Халиков отпускал по этому поводу одно из самых виртуозных ругательств, — вспоминал Пешков. — Но через три недели он не выдержал. В ярости ворвался в палатку, рассыпая направо и налево дробь своих идеоматических выражений. Я понимал командира. В этот период со всей территории страны начали стекаться хоть какие-то, но конкретные сведения, которые докладывались сразу в два адреса — в разведотдел армии и в резиденцию. Разведотдел, это полбеды, там хоть свои офицеры и начальники, а вот главным резидентом был не кто иной, как Маршал Советского Союза и заместитель министра обороны Сергей Леонидович Соколов».

Уткина командир приказал отозвать. Пешков послал шифртелеграмму. Разбушевавшийся Халиков ушел к себе, но вскоре, неожиданно вернулся, сел на кровать. И молчал. Долго молчал, потом выдавил из себя.

— Коля Дегаев погиб…

Пешков был оглушен.

— Сообщили из сто первого полка. Телеграмма сейчас придет.

Капитан Афанасьев сказал в тишине.

— А ведь он чувствовал, что погибнет.

Халиков и Пешков вопросительно уставились на капитана.

— В самолете, когда мы летели из Москвы в Ашхабад, решили выпить, а он не стал. Так и сказал: боюсь, что не вернусь из Афганистана.

В этот момент Пешкову пришла мысль о том, что у Коли большая семья и он был бесквартирным.

— Пойдем, — кивнул Халиков. — Помянем.

Они зашли в командирский вагончик, выпили по стакану коньяку. Потом командир рассказал, что Дегаев попал в засаду. Пуля попала ему в горло.

Обстановка в Герате была напряженная. Разведчики работали под прикрытием советников по связям с местным населением. После проведения нескольких встреч с агентами Дегаев и Тихомиров возвращались, и по ним из полуразрушенного кишлака открыли огонь. Машина шла на максимальной скорости, но очередь догнала ее. Дегаев погиб, Тихомиров выжил, раненный в ногу шофер вывез офицеров из-под обстрела в полк.

Пешков возвратился в свою палатку, лег на кровать, но сон не шел. Он вертелся с боку на бок, потом встал, и в тусклом свете фонаря родились стихи:

Я вам пишу из-под Герата. Когда б вы знали, Боже мой, Как надо русскому солдату Из этой одури проклятой Вернуться целому домой.

В июле 1981 года в разведотдел армии пришел приказ: откомандировать полковника Пешкова Евгения Алексеевича в Москву, в Главное разведывательное управление. Теперь он стал офицером оперативного управления. Это было пятое возвращение в столицу.

В 1956 году после окончания Калининского суворовского училища Евгений поступил в общевойсковое военное училище им. Верховного Совета РСФСР. Стал, как говорили тогда, «кремлевским» курсантом. Однако через два года средние военные учебные заведения преобразовали в высшие, и завершал он учебу не в Москве, а в Одессе, в бывшей пехотной школе, а ныне в общевойсковом вузе.

После выпуска, в войска лейтенант Пешков не попал, а направили его на курсы переводчиков. Разглядели в нем тягу к иностранным языкам.

«Курсы иностранных языков, — рассказывал о том времени Евгений Алексеевич, — размещались на территории недавно расформированного одноименного Военного института в Танковом проезде, что в Лефортово за Яузой рекой. Неизвестно, какому стратегу пришла в голову гениальная мысль расформировать единственное в стране учебное заведение такого профиля, а уже менее чем через два года вновь воссоздать его. Нужда, видимо, заставила.

Так или иначе, когда я прибыл в Танковый проезд, мой курс был почти в сборе. В офицерском общежитии по вечерам стоял легкий гул с загулом. Молодые лейтенанты, набранные из разных училищ, азартно обсуждали предстоящее обучение и его перспективы».

Это был его второй московский заезд. После полутора лет обучения военному переводу Пешкова направили в заграничную командировку — в Индонезию.

По возвращении из дальних странствий он вновь приехал в Москву, в третий раз. Теперь его приняли в Военно-дипломатическую академию, которая тогда называлась академией Советской Армии. У Евгения был английский язык, который в Индонезии он освоил достаточно хорошо. Однако по традиции, в академии английского ему не дали, а предложили осваивать персидский.

Евгений Алексеевич был не в восторге от такого предложения, и даже ходил к начальнику курса генералу Илье Виноградову, просил поменять язык. Илья Васильевич только усмехнулся и сказал: «Не дури, Пешков, иди учи персидский язык. Потом мне спасибо скажешь». И он пошел. А поскольку свою работу Пешков не умел делать плохо, он вгрызался в язык упорно и настойчиво, да так что вышел в лучшие ученики у несравненной Веллы Александровны, преподавательницы персидского. Во всяком случае, именно с ним Велла Александровна на выпускном вечере в клубе академии пела дуэтом знаменитую персидскую песню: «Мара бебус, мара бебус…» Что в переводе означало: «Целуй меня в последний раз…»