Михаил Бочкарев – Москва Поднебесная (страница 26)

К нему подошёл Гор, голова которого минуту назад была человеческой, но вновь стала птичьей, и пронзительно-злобно измерил его животным взглядом. Он протянул страшную лапу с когтями, острыми, как скальпель, к трясущейся груди, взмахнул живописно, разрезав ткань пиджака, и Елисей подумал, что вот и пришла его смерть, а боли он не чувствует из-за ювелирной работы убийцы.

Однако вместо того, чтобы уронить на пол тело, Нистратов уронил искусно отрезанный карман пиджака, из которого белой ласточкой выпорхнул квадратик бумаги.

Внутри Елисея всё сжалось, как вселенная перед великим взрывом, и он замер, вытаращив глаза на планирующий листок.

Метатрон поднял его и прочитал.

– Что это? Где ты это взял? – сурово сказал он, и Елисей увидел, как из-за его спины, угрожающе согнувшись, выпростались крылья, сияя в полумраке комнаты.

– Что? – пропищал Носфературс-Елисей, пытаясь рассмотреть протянутую бумажку, на которой золотыми буквами красиво переливалось:

«Михаил Гелархан

специалист по связям и урегулированию»

– Да это мне мужик один дал… – выдавил Елисей, прищемлённый, как блоха под двумя пристальными взглядами высших существ, – …в баре… Коньяком угощал. Он… он про ключ выспрашивал, – вспомнил Нистратов, – хитрый такой! Сам не пьянел, а меня опоил до чёртиков.

– Это же маяк! – крикнул Гор. – Что ж ты его с собой таскаешь?

– Маяк?

– Жучок! Он нас по нему и вычислил. – С этими словами птицеголовый разорвал визитку, которая задымилась и разбросала в стороны микроскопические золотистые искры.

– Я и сам его заподозрил, – разоткровенничался Елисей, – странный он какой-то, фамилия грузинская, а на грузина не похож…

– Дурак ты, Носфературс, – выдал диагноз Гор, захлопывая крылья. – Никакой он не грузин. Ты его фамилию с середины по кругу прочитай.

Елисей напрягся неимоверно, будто ему задали просчитать траекторию движения Марса относительно деревни Большие Лапухи с погрешностью на геомагнитные всплески солнца.

– Гер… хер… лан… Лар… Гер …хан… – начал соображать Нистратов, скрипя извилинами, так что в висках стало больно.

– Ар-хан-гел! – подсказал Гор. – Михаил Архангел! Слышал о таком?

Нистратов, конечно, слышал, но что и когда – вспомнить не мог, а оттого просто закивал быстро-быстро и сделал круглые глаза, словно привидение увидел.

Из зала послышались звуки бьющегося стекла, что-то просвистело, разлетевшись на части возле входа в комнату. Громыхнула молния, и по полу прошла вибрация, от которой Елисей чуть не упал.

– Надо рвать когти! – Гор ощетинил птичью физиономию и огляделся загнанным зверем. – Сумку хватай!

Нистратов схватил сумку и прижал к груди.

– А что ему от нас нужно? – запаниковал он.

– Кирпич сознания, что же ещё? – крикнул Метатрон сквозь шум рушащегося потолка.

– А он что, плохой?

Два мифологических существа посмотрели на Елисея, как на отсталого в развитии.

– Вы, люди, совсем деревянные! Ну почему у вас всё так строго: плохой – хороший, добрый – злой? У него просто свои интересы и свои взгляды на происходящее. Родную структуру выгораживает. А ты что же, его не узнал, когда общался?

– Нет.

– Да, вот что значит отчужденец! – констатировал Метатрон с интонацией, которой Елисей не понял. То ли упрекнул, то ли позавидовал. – Ладно, летим! Надевай крылья. – Он кивнул на сумку.

– Крылья? – обомлел ангел-отставник. – Как это?

В зале громыхнуло, и из проёма замерцали багровые огни. Казалось, там началась адская дискотека.

– Тьфу, ты, экий болван! – не удержался лысый Метатрон и в секунду преобразился в великое существо, от взгляда на которое дух захватывало, и жизнь казалась пустяковой игрой в бирюльки. Взмахнув снопом крыльев, он легко, как невесомую букашку, схватил Елисея за талию и вспорхнул с ним ввысь. Как это получилось, Нистратов-Носфературс не понял. Ещё мгновение назад они стояли в комнате, а теперь неслись в кружащемся ошмётками разноцветных облаков небе, над городом, смазанным и нечётким, словно находился тот под толщей искажающего картинку стекла. Рядом, распахнув чёрные мощные крылья, плыл по воздуху Гор, внимательно осматриваясь.

Елисею стало дурно, конечности его онемели и сознание провалилось в глубокий колодец, не имеющий дна и света.

Сливы

Электричка Тверь-Москва остановилась на станции «Останкино». Раскрылись двери, и на платформе очутился Богдан Мамедов. Он злобно огляделся по сторонам, сплюнул под ноги и уверенно двинулся в сторону останкинского телецентра.

Богдан Мамедов, досрочно освобождённый вор-рецидивист, имел две пожирающие сознание цели. Нет, скорее три. Первая – месть. Месть человеку, упрятавшему его на пять лет в тюрьму. Упрятавшему, в сущности, за пустяк, как полагал Мамедов. Ну, ограбил он продовольственный склад, ну, стукнул охранника по лбу железным прутом. Но ведь не убил же? Покалечил, конечно, но ведь не насмерть зашиб! И за это сажать?..

Богдан Мамедов вынашивал обиду, как бережная мать зародившийся в чреве плод. Долгими ночами представлял он, как подкараулит ненавистного ментяру, выследит, узнает адрес и ночью задушит бельевой верёвкой в собственном доме. Или проткнёт ножом ненавистное тело врага, безжалостно и холоднокровно. Надо сказать, что Богдан был жесток с юношеских лет. С того самого случая в пионерском лагере, когда двенадцатилетнего Богдана несправедливо наказал за кражу слив с прилегающего к территории лагеря частного сада старший пионервожатый Димитров Валентин. А наказал по-простому. Отхлестал хворостиной по тощей заднице после утренней линейки, у всех на глазах.

Богдан тогда горько плакал, кусая губы, но не кричал. Да и плакал он, если говорить откровенно, не от боли, а скорее, от обиды, что наказание его, постыдное и унизительное, наблюдает Светка Орлова из пятого отряда – веснушчатая пионерка с заметно оформившейся грудью и длинной русой косой. А в неё Богдан был по уши влюблён. Подливала масла в огонь обиды и ехидная Светкина ухмылка, сияющая на окроплённом солнцем лице, как кривой татарский кинжал. Она впивалась в сердце маленького вора, терзая проворовавшуюся плоть. К счастью для Орловой, Богдан так и не узнал, что заложила его именно она. Это она видела, как тощеногий, вечно перемазанный в грязи Мамедов, крал взращённые чужими руками плоды. Это она прибежала в вожатскую и, теребя маленькими пальчиками упругую косу, пискляво наябедничала старшему пионервожатому Валентину, что Мамедов из третьего отряда вышел за территорию лагеря и тайком рвёт сливы. Вероятно, сам Господь спас не по годам оформившуюся отличницу Орлову, старосту класса и прилежную пионерку, от мести, которую Богдан замыслил тогда впервые в жизни.

Ночью, когда вожатые, напившись вина вприкуску с сочными сливами, конфискованными у Мамедова, разошлись по палатам, Богдан вылез из окна, и по кирпичному парапету, словно шпион, скрытый покрывалом ночи, прокрался к окну своего обидчика Димитрова. В окно он полез оттого, что на ночь палату мальчиков запирали на ключ, дабы те не шастали по корпусу и не навещали спальню девочек, чтобы вымазать их зубной пастой, а то и ещё с какой неподобающей возрасту целью. Как он хотел отомстить, он и сам не знал, но взял для чего-то с собой опасную бритву, которую стащил днём у повара Петренко, похожего на хряка с брошюры «Свиноводство в СССР», которая висела неизвестно для чего в красном уголке пионерского лагеря. Повар, чья щетина отрастала со скоростью бамбука, пропажу бритвы обнаружил сразу, но и в мыслях у него не было, что украл её двенадцатилетний мститель.

Когда Богдан, преодолев дистанцию в добрых двадцать метров, приблизился к распахнутому окну отдельной комнаты вожатого и заглянул туда кипящим от ярости глазом, он увидел, что тот вовсе не спит (на что надеялся оскорблённый сливорасхититель), а совершает что-то невообразимое с комсомолкой Натальей, пионервожатой пятого отряда. Совершенно голые пионер-руководители, скрипя пружинистой койкой, ворочались и стонали, словно два борца в схватке на соревнованиях по греческой борьбе.

Богдан решил, что ненавистный Димитров попросту хочет задушить свою коллегу, и в его молодой крови к мести примешалось ещё и благородное желание спасти красавицу-пионервожатую от неминуемой смерти. К миловидной вожатой Наталье Мамедов испытывал симпатию, потому что однажды та, погладив Богдана по голове, презентовала ему сахарного петушка на палочке и назвала настоящим пионером за то, что он вызволил с ветвей дерева залетевший туда воланчик.

Зажав в зубах бритву, Богдан, словно танцующий лезгинку джигит, встал в полный рост, проявившись в распахнутом окне (до этого он конспиративно сидел на корточках, еле удерживаясь на кирпичном, осыпающемся от старости парапете) и хотел незаметно влезть в комнату, как вдруг оба вожатых, прекратив борьбу, резко повернулись в его сторону. Вероятно, их внимание привлёк звук оторвавшегося от парапета фрагмента кирпича, который, пролетев трёхэтажную высоту, гулко стукнулся о землю.

Увидев в окне Богдана, старший пионервожатый Валентин, ничуть не стесняясь наготы, слез с потной, блестящей странным мутным взглядом Натальи, которая, как показалось Мамедову, осталась крайне недовольна, что убийство её прервали, и предстал перед двенадцатилетним пионером во всей своей мужской обнажённости, уперев руки в бока.