Михаил Бобров – Висенна. Времена надежды (страница 120)

А вот Ратинский вороной был уже младшей боевой породы, «sturmeto». Чуть крепче и тяжелее обычного, да и воспитанный злее — его можно было сравнить с хорошо обученным и вооруженным, но все же солдатом срочной службы. Как только человек покидал седло, служба кончалась. Чтобы такой конь озверел, его следовало загнать в угол: поставить в плотной колонне, подпирая задними, прицепить сзади гремящую боевую колесницу; надрать уши перед боем. И все равно, без всадника конь превращался в мирное травоядное, мечтающее только унести ноги подальше от злых копейщиков и вредных стрелков.

Скрестив боевых лошадей с тяжеловесами, Княжество получило «ferlatero» — зверей для панцирной конницы, закованной от конского брюха до макушки наездника. «Железнобокие» нападали с длинными пиками, плотным клином. Удар по пехоте насаживал на копья два или три первых ряда, после чего половина выживших разбегалась в ужасе, а вторая получала топорами, подкованными копытами и седельными мечами. Но к полю боя конь добирался шагом; сил у него хватало на одну-две атаки; скользкие и крутые откосы обходил; в речки тем более не совался: или на топком берегу завязнет, или просто не хватит сил поднять свой вес на берег. А еды требовал, как полтора боевых коня, или как три крестьянских, предпочитая зерну те самые конские яблоки. Обычные яблоки «железнобокие» тоже лопали за милую душу, только выходило совсем уж дорого.

Конечно, коневоды мирились с таким положением недолго. Через каких-то двадцать поколений, старательно записанных в «выводных листах», враги Княжества с содроганием встретили невиданных до сих пор боевых зверей — ардавирской породы, от слов «ardo» — ярость, и «vir» — жеребец. Выглядели те по-лошадиному — разве что высота в холке превышала рост наездника — а вот характер у зверушек оказался волчий. Лошадка бодро трусила рысью весь день, неся на спине всадника и броню. Потом — почти без отдыха! — могла сделать три или даже пять бросков галопом; а потом снова размашистой рысью гнала и давила бегущих. Весил коник, правда, меньше серого лесного медведя, но ненамного. Других лошадей, помельче, даже не воспринимал как препятствия, а от людей мог отмахиваться хвостом. Плотным строем ардавир признавал только двенадцать шеренг в полных латах, с копьями четырехростовой длины. Во все, что было меньше или защищалось хуже, зверь входил как молоток в масло: с чавканьем и брызгами. Главное же его отличие состояло в тщательно воспитанной злобности. Чтобы ардавир принялся рвать зубами и крошить копытами, не требовалось даже команды. Хватало просто ослабить стальные цепочки, которые применяли вместо поводьев.

Но уж и кормить существо приходилось сушеной рыбой, яблоками — конскими и обычными — в непомерных количествах. Даже кони «ferlatero» обходились дешевле. Траву и сено ардавир не ел с рождения. На пшеницу презрительно косился. При холодной ночевке простужался и долго болел. А всего забавнее было, что грозные ардавиры боялись спать в темноте и привязывались к наезднику, как маленькие дети.

Все это Спарк вчера узнал от десятника в конюшне. Заводных без возражений разобрали чистить селяне, а к боевому чужой человек прикасается обычно раз в жизни, чаще всего — перед гибелью. Ратин своего вороного, Спарк золотистого, Рикард белого разбойничьего, расседлывали и чистили собственноручно. Тогда-то проводник и спросил: зачем десятник подвесил в конюшне большой красивый фонарь из деревянных планок, затянутый разрисованной промасленной бумагой; зачем накидывает на коня теплую вышитую попону, а в кормушку сыплет воблу. Десятник рассказывал полвечера: от начала пира и до конца первого бочонка. Кроме прочего, Спарк узнал, что ардавир принадлежит не десятнику, а самому Великому Князю. Дворянин мог выслужить коня лет за десять боев и походов, но и тогда не всякий пользовался возможностью. Чаще «право» уступали обратно Князю за золото. Коня-то получишь; а прокорми его! Людям же недворянского звания, невзирая на их доходы, ездить на ардавирской породе вовсе запрещалось — как с гордостью объяснил вчера командир стражников.

И вот после шумного пира десятник отчего-то пришел ни свет, ни заря. «Поздно доить коров, рано доить инженеров», — говорил о таком времени отец Игната. Спарк умылся, промокнул шею и лоб серым полотенцем, зевнул. Уселся на лавку — слушать.

Дело, к счастью, оказалось несложное. Под утро с юга подошла небольшая кавалькада: боярышня Алиенор и служанка ее Лиса, и два брата Ветра в охране, и еще какой-то парень, по виду знатный южанин, приставший в дороге. Ехали они поклониться Светлому Озеру далеко на севере. Боярышня требовала сопровождения, а десятник дрожал при одной мысли о повторении вчерашнего налета и не желал давать ни человека. Напротив, он собирался при первой же возможности отослать своему сотнику в Алакерт отчет о сражении, в доказательство десяток уцелевших голов разбойников (прочих спалил Рикард той самой вспышкой шириной в половину улицы), некоторую часть взятого на бандитах оружия — и настойчиво просить или помощи, или снятия поста с Тенфиорта. Лучше почаще наезжать сюда полусотней, чем раздергать гарнизон по десяткам и потерять так же, частями.

Но сотник далеко и еще не завтра. А боярышня хотела охрану здесь и сейчас. Вот десятник и подумал, что храбрые южане с господином колдуном вполне могут сопроводить госпожу Алиенор в город — раз уж они не соглашаются охранять Тенфиорт. Даже за долю в разбойничьем железе.

Спарк обвел глазами Ратина и усатого мага; оба согласно опустили веки. Майса даже не стали будить для совета. Конечно, сопроводим! «А боярышня нас легко протащит через любые заставы, да и потом рекомендательное письмо выпросим, вместо подорожной», — подумал проводник. Ратин же без лишних слов вытащил тряпочку, соскреб прямо с беленой печи щепоть мела и принялся натирать свою бляху — ровно в два раза большую, чем такой же знак десятника.

Десятник сопел и волновался; бляха сверкала зимней звездой; сабля брякала. Трое дружинников в начищенных чешуйчатых бронях по очереди вывели лоснящихся гнедых: двух иноходцев для девушек, и трех мощных жеребцов младшей боевой породы, для братьев-охранников и Тигренка. Коней из добычи десятник подарил боярышне: пусть не держит зла, что не нашел воинов в сопровождение.

Госпожа Алиенор милостиво наклонила голову и плавно соступила с крыльца. Староста, кожухом и важностью раздутый вдвое против себя обыкновенного, махнул рукой. Румяные тетки в белых овчинных жилетах поверх кружевных рубашек и в праздничных пестрых юбках, тканых «на три восьмерки нитей», понесли дорожные подарки: жареное, пареное, сушеное; уже увязанное и упакованное. Все это навьючивалось на тех лошадей, на которых боярышня со свитой прибыли в Тенфиорт — теперь они шли заводными. Из кузницы принесли отчищенные седла, украшенную подвесками сбрую. Вчера у какого-то разбойника в тюке сыскалась даже серебрянная «гремячая» цепь, от конского праздничного наряда — десятник и ее не пожалел. Принесли и привесили на иноходца госпожи Алиенор.

«А бойцов не дам,» — думал десятник, сгибаясь в очередном поклоне. — «Разве что самого Князя была бы дочка! Боярышне — и этих достаточно».

Тут он повернулся к улице и вполсилы свистнул.

Шагом выехало Братство: Ратин на вороном в вороненой чешуйчатой броне и таком же шлеме; Рикард на белом, в чешуе и шлеме белого блеска, с белыми же усами до седла; Спарк на золотом коне, в черной броне, перечеркнутой белыми квадратами Пояса; Майс на седом жеребце, в своей знаменитой кольчуге из тридцати тысяч заваренных колечек — сверкающей на теле подобно расплавленному серебру или холодному пламени; за ними девять заводных лошадей под стегаными попонами, расшитыми травой и всяким зверьем, которое водится в окрестной степи… Тенфиорт не видал такого щегольства с тех самых пор, как проводил на юг посольский поезд.

«Лишь бы блеску поболее,» — думал десятник, кося глазом на Алиенор, которую один из братьеввоинов уже забросил в седло; на второго иноходца Тигренок подсадил служанку. «Девки, они на блеск чуткие… Лишь бы попышнее! Не скажи никоторый, что не по званию проводили…» — дружинник поклонился в последний раз. Пара местных красавиц взмахнула вдоль улицы длинными «путевыми» рушниками: чтобы ямки и горки на пути были не больше, чем волны на полотне.

Алиенор, наконец, улыбнулась. Склонилась к старосте, поблагодарила вполголоса и вложила в руку золотую пряжку: на память. Подала знак: Тигренок отсчитал столбик из девяти серебряных монет, плату за постой.

Потом близнецы выехали вперед. Боярышня, Лиса и сын тысячника двинулись сразу за ними. А уже следом неспешно порысило Братство: Майс и Рикард готовые к бою; Ратин и Спарк в самом хвосте, приглядывая, чтобы заводные не отставали.

— Хорошо хоть, музыки в селе не нашлось. Всего ничего: половину утра уходили на блеск и треск, — заметил Ратин, когда село, наконец, осталось позади, и можно было снять шлемы, а поверх брони натянуть тулупы.

Спарк молча улыбнулся. Атаман свистнул Рикарду: дескать, как там у вас? Маг помахал рукой, не оборачиваясь. Караван понемногу вытягивался вдоль дороги, и скоро до Рикарда с Майсом стало далеко. Обернулись на тонущие в дымке заборчики Тенфиорта.