Михаил Бобров – Свидетель канона (страница 63)
Синдзи шутку не поддержал:
– Учиться всегда сложно. А зачем той же… Например, Хиэй, если уж мы в Перл-Харборе, на базе Ударной Эскадры. Вот, ей-то зачем прикидываться? Ни стимула, ни необходимости. Сухов ценит и любит Хиэй, как есть. А для общения с остальными и подавно не надо. Ну научится Хиэй не бить в лоб, если ее личный человек погладит, привыкнет не выдираться из объятий, приучится кивать, показывая, что слышит. И так далее.
Тоже посмотрев на медленно передвигающиеся над морем красные и зеленые огни, Синдзи сказал:
– Командир плюшевым быть не может. Зачем Хиэй учиться милоте?
– Это не Туман, – проворчала Аска, откидываясь на вторую стойку кафе, заложив руки за голову. – Это наше представление о нем. Вот бы саму Хиэй спросить.
– Утром.
– Думаю, она далеко нас пошлет с таким вопросом, – Мисато оперлась щекой на сложенные руки. – Линейный крейсер, как там ее звание… Младший флагман – и притворяться? Это вообще фу и отвратительно. То есть, не путать с военной хитростью.
Кадзи погладил жену по спине и вкрадчиво поинтересовался:
– А как же это Конго от дождя грустит-печалится? И что же это Такао по капитану тосковала? Они же "плюшевыми быть не могут"?
Мисато посмотрела удивленно. Кадзи почесал щетину на подбородке, подмигнул сразу всем:
– Или мы признаем, что русалки могут переключаться между социальными ролями, и тогда это не притворство, а нормальное поведение социализированного индивида в обществе себе подобных. Или русалки не могут переключаться, они всегда "по войне", как сержант Сагара.
– Кстати я его знаю, – хором сказали Рей и Синдзи.
– То есть, помню, – почесал подбородок Синдзи, а Рей хихикнула:
– Помним!
– … А тогда для них военной хитростью является абсолютно все. Даже поход аватарой в туалет – боевая операция с планом, разведкой, обеспечением, контрольными точками и прикрытием.
– Прикрытие?
Два импульса в сети: прикрытие на месте.
– Головняк, пошли!
Две смазанные тени вдоль палубы, одна с ходу запрыгивает на крышу первой башни, вторая на крышу второй, но тут уже толкнувшись от рогов лазерных дальномеров.
Импульс в сети: первая чисто. Еще импульс: вторая чисто.
– Обеспечение!
Поднесли ведерко и кисть.
– Почувствует. Я бы почувствовала…
– Еще так поори, вообще услышит. Мягче, аккуратистка! Подсади!
– Многовато… Не капай на меня.
– Потом отмоешься, чистюля. Не пыхти, руки дергаются…
– Ты как?
– Еще сорок пять секунд.
– Быстрее.
– Тише. Я не виновата, что у них все такое длинное… Готова!
– Сворачиваемся!
Обеспечение уносит ведерко и кисть. Ядро группы отходит в тень и огородами, огородами к своим причалам. Снимается прикрытие у рубки. Разведка прыгает с башен прямо в воду: у борта линкора глубины достаточно, иначе бы он тут не поместился. Всплеск, еще всплеск… Ушли!
Координатор пожимает плечиками: вроде бы, нигде не накосячили. Теперь надо ждать утра.
Утром вышел на крыло мостика – ржет народ внизу, только что пальцами не тычет. Ладно, спрыгнул к ним:
– Датч, рад видеть вас живыми. Чего смешного?
Отворачивается негр. Рок ухмылку давит. Только Реви честная, как родственники на свадьбе: пришли пожрать на халяву, и жрут, на остальное плевать.
Вот, Реви показывает, а там вдоль борта белой краской, хорошо заметной на багровом:
"Сомневаешься – не делай. Делаешь – не сомневайся".
Ну что, думаю, дотрынделся, одноглазый. Хорошо хоть, не стали гвоздиком царапать; а, впрочем, гвоздик бы я ощутил. Вот не стоило душу раскрывать кому попало, мало ли, что тоже Туман. Глубинные тут есть "свои" и "чужие", вот и Туман… Свои, которые вообще совсем свои, у меня тут появятся нескоро. Больше пока что таких, которые внешне "свои", а внутри как та редиска…
Ладно, вздохнул, огляделся. Ну точно, нет эсминцев. Нашкодили и это самое, как облака из той Москвы, ох как же оно давно… И неправда…
– Двести узлов, хрен догонишь.
Датч самый взрослый, он первый понял.
– Пошли, покурим.
Я не курю, и он это знает. И знает, что я знаю, что он знает, что я не курю.
В общем, отошли к трапу.
– Не обижайся, – Датч неожиданно серьезен. – Зла они точно не хотели.
– По тексту видно.
– Как сам думаешь, с чего?
– Ясно, с чего. Девки сюда перли на двухста узлах, тут же бой, Мадагаскарскую Стаю плющат. Вот, прибежали, вот он победитель. А тут облом. Вместо чтобы крутизну и бруталити излучать, победитель менжуется: "Тварь я дрожащая, или баксы имею?"
– Баксы, – Датч вздохнул. – Давно у нас они не в ходу. Помню, Бенни как-то подцепил индуску-фальшивомонетчицу, нам тогда док сожгли. Баксы, greenfucks.
Негр скомкал сигарету, но в воду не бросил, культурно сунул в пачку.
– Дай сюда, сожгу. В общем, осталось мне только раба по капле выдавить, и все, полный набор гнилой интеллигенции. Ну, а этому трюку с сжиганием пальцами Симакадзе же вчера и научила. Огонь-девка. Как раз Корнету, он же ракетчик. Укрощение, хм, огня. Фильм в шести сериях с прологом и эпилогом, только содержание там…
Не купился Датч, не вышло на баб съехать:
– Подожди про Корнета. С тобой чего происходит? Мы в психике Тумана не сильно понимаем, так я лучше уточню, чего ждать от линкора.
– Тогда возвращаю твой вопрос: ты сам что думаешь?
– Думаю, мало кому понравится, что ему так вот на борту девки натрафаретили, да еще и смылись. Вот у тебя сейчас даже голос поменялся, если со вчерашним сравнивать. Или у вас там на борту батальон клонов и со мной вчера другой экземпляр говорил?
– Полк, Датч. Нас там полк даунов бригады чумаходов дивизии тормозов корпуса ебанашек… И это еще не считая тараканов. Ну, ремботов, то есть.
Подтянулись Рок и Реви, опирающиеся друг на друга и потому передвигающиеся исключительно в ногу. Где шлялся черный кот "Лагуны", только сам он и знал, а вот юнга Шарнхорст принес и включил передатчик, откуда вылезла голограмма Бенни:
– Привет! Не скучаете? А где девчонки?
– Ты их по сети можешь достать?
– Пока нет, я еще в стадии формирования, – Бенни жизнерадостно заржал. – Самокомпиляция. Это мне кармическая месть за годы быдлокодинга. Чувствую себя криво собранным экзешником. Что передать?
– Я им сам передам, – Датч едва уловимо поморщился, но Рок-то своего шефа знал и переглянулся с Реви тревожно.
– Да забей, – я зевнул. – Правильно же. Нехрен расслабляться, так шестисоточники полборта на заборы отрежут, а я и не замечу. И вообще, на шутку обижаться не положено.
– Но? – Негра не обманешь. – Понятно, ты изнутри танка не понимаешь. Но что-то же ты чувствуешь?
– Чувствую отходняк от переброски. Понимаешь, формат фильма в два часа… Он диктует. Сильно диктует… – я развел руками. – В кино если герой переживает, по-настоящему сомневается… Как это показать, и, самое главное – когда? На тебе наклейку на морду, типа ты страдаешь. Вот, сорок или сколько там секунд экранного времени актер с наклейкой ходит, изображает муки душевные, уж кто как умеет. Больше переживать некогда: зритель не поймет, он же шел смотреть, как герой по крышам скачет, ногомашествуя, дрыгорукоствуя и членовсовывая. Вот герой попереживал по сценарию, а вот наклейку сорвали, все, переживаниям конец, попистофффали префффозмогать дальше.