Михаил Бобров – Свидетель канона (страница 38)
Так что немцы отбивались яростно, и до шести вечера очистить от них Кружки не удалось.
А к восьми часам из Ровно пришла полуторка, в которой приехал все тот же матрос Пинской флотилии, так никуда и не девшийся. Спрыгнув у поломанного танка, матрос кинулся к единственному знакомому лицу:
– Товарищ лейтенант! Полковника Живлюка где найти?
– Командир полка вон там, – лейтенант отвернулся от своего танка, где помогал менять сорванную снарядом рессору, махнул гаечным ключом в сторону рощицы. – А что же вы вернулись?
– Привез вам приказ, отходить на Земблицу.
Ивашковский уронил ключ, сел и зажмурился.
Млынув-Кружки-Муравица. Три поселка, один мост.
Четыре клетки на штабной карте. Почти незаметная точка на карте побольше.
Тринадцать танков и семьдесят похоронок одних танкистов, а сколько у пехоты, черт его знает.
Одни полные сутки.
Скажи кто лейтенанту Ивашковскому, сколько таких городов и речушек впереди до Берлина и Эльбы – танкист бы нипочем не поверил. А скажи кто, сколько впереди суток, лейтенант, пожалуй, и в зубы такого шутника бы ударил.
– Как же так, – Ивашковский попытался стереть с лица гарь и пыль, но только размазал. – Мы тут стоим крепко, нам бы еще чуть помощи, и мы их до Радзехова погоним! Здесь мы всю роту потеряли, и пехоты не меньше двух батальонов.
– Вы-то стоите, – матрос отплевался от пыли и махнул рукой в сторону, – а там, дальше, севернее Торговицы, до самого Луцка никого. Сороковой полк уже обошли и отрезали, сейчас и вас обходят. Южнее, в Дубно, тоже немцы, у вас почти за спиной. Не успеете выскочить, окружат и гусеницами раздавят, потому что патроны у вас не бесконечные и горючее тоже. Когда бы Карпезо и Рябышев не на Лопатин и Берестечко долбились поперек речек, а на Дубно вдоль шоссе ударили, то уже защемили бы немцев прочно.
– Кто? Рябышев, Рябышев… Где-то слышал…
– Восьмой мехкорпус. Карпезо – пятнадцатый. Они в Бродах сейчас.
– Вы-то откуда знаете?
– В штабе ваше донесение сдавал, сидел, слушал.
– Но как же секретность?
Матрос только рукой махнул:
– В тылу сейчас такая каша, что сам Аллах не разберет. Чуть заикнулся про машину и доставку, так меня к вам же и отправили. Фекленко сказал: "Я вчера себе гаубичный полк переподчинил, потому что мой от Новоград-Волынского никак не доползет, а тут какой-то матрос возражает?"
Помолчали. Лейтенант все пытался вытереть зудящее от пороховой гари лицо, и только размазывал грязь, и поэтому злился.
– Приказано оставить заслон и отходить ночью, – матрос договорил и тоже посмотрел в небо.
Ивашковский перевел взгляд на полуживой танк, сплюнул:
– Похоже, я знаю, кого оставят в прикрытии.
В прикрытии стояли до полуночи, немцы не лезли – наверное, готовились контратаковать утром, по всем правилам, сначала самолетами, потом артиллерией, наконец, пехотой за танками.
Лейтенант Ивашковский спал сидя, прислонившись к ленивцу. Матрос все также бесстрастно стоял за башней с биноклем, словно бы отдых ему вовсе не требовался. А может, выспался раньше – у танкистов хватало своих забот, чтобы еще за матросами режим дня проверять. Вон, вторую машину так и не смогли завести. На первой проскальзывал главный фрикцион, машина дергалась, как пьяная, заставляя экипаж биться головой о броню или наглазник прицела. Резина наглазника мягче железа, но и бьешься об нее глазом – а чем тогда смотреть на поле? Третий танк вроде бы вел себя хорошо – но и его толком перебирать времени не нашлось. Сутки боя, елозили туда-сюда то по забивающему подвеску чернозему, то по болотистым берегам, то по битому кирпичу… Там, в рессорах, наверное, черти завелись, не то, что грязь.
Механики возились до заката, когда Колесников приказом загнал их спать. Им еще по ночи вести машины через лес, а луны нет, и фары включать нельзя.
Заснуть сразу никто не смог: колотились руки, мерзко звенела сведенная спина. Видя такое, матрос пустил по кругу фляжку с хорошим, судя по вкусу, коньяком. Второй выживший лейтенант, Колесников, не возразил. Если люди не расслабятся хоть немного, то ночной марш добром не кончится.
Он и без того добром не кончился.
Настала полночь. Разбудили лейтенанта Ивашковского. Полк ушел, ушла и пехота. Уже почти час на дороге стояла непривычная тишина.
Лейтенант зевнул, почесал спину о чудом уцелевшую полку над гусеницей и молча, даже флажка не вынимая, махнул рукой.
На восток.
Потом запрыгнул на самый исправный, третий, танк.
Вторую машину дернули тросом – завелась. На звук мотора немцы вслепую кинули пару снарядов, те лопнули в поле, между руинами Млынува и опушкой.
– Боятся, гады, ночной атаки, – проворчал мехвод первого танка неслышно ни для кого больше.
Танки пошли; за башней последнего все так же маячил с биноклем военмор, стоял, как влитой – привык, видать, на качающейся палубе. Хотя где на той Припяти могло качать? Сырой лес тянулся вокруг, дорога то ныряла по выемкам, то шла чуть выше окружающей местности. Света кое-как хватало, а после урочища сделалось и вовсе просторно, видно. Только вот на восточной опушке первый танк встал окончательно.
– Машина подработалась, фрикцион совсем не берет, – механик вытер пот ушками шлемофона, мягкой подкладкой.
Второй танк объехал помеху по обочине и двинулся дальше. Мало ли, потом опять не заведется. Второму Ивашковский сразу приказал гнать без остановок, что бы ни случилось – а мы догоним…
Подали тросы с третьего танка, потащили первую машину юзом. Не лучший способ, но уж как получалось. Вокруг еще кое-как видно, а в передаче копаться темно и некогда. Если немцы догадаются, что все ушли, с них станется и погоню выслать.
Протащили всего два километра, до перекрестка с колхозной дорогой из Владиславовки. На перекрестке – как назло, аккурат перед единственным в округе подворьем – в ленивце заскрипело, хрустнуло и щелкнуло. Буксируемый танк встал намертво. Трос натянулся и лопнул, звонко влупив по обоим танкам.
Как уцелел матрос, когда успел соскочить, и как угадал, в какую сторону пригнуться, танкисты снова не задумались.
– Что там, Колесников?
– Товарищ лейтенант, камень попал, гусеницу сбросило внутрь! Теперь ее просто так не надеть, надо траки поштучно выбивать.
– Ну, мать же твою, ну, встряли мы…
Лейтенант Ивашковский огляделся.
– Принимаю решение… Танк взорвать. Бинты смочить бензином, бросить в бак. Товарищ военмор!
– Слушаю.
– Зайдите в хату, скажите людям: пусть метров на сто… Удалятся.
Матрос хмыкнул:
– Не ваш, не жалко?
Ивашковский почесал затылок, и прилипший к потным волосам песок осыпался ему за шиворот. Лейтенант поежился.
– Вообще говоря, вы правы. Пехотинцы мне тоже вроде как свои. А похоронки на них все-таки не я пишу. Но с вами причина иная.
– Какая же?
– Мои все молодые. Сильно. Вы постарше, посолиднее. Тутошние хуторяне вас вернее послушают.
Моряк, больше не споря, подошел к плетню и крикнул:
– Эй, хозяева!
– Что голосишь?
Понятно, что в доме никто не спал: только что по дороге прошли два полка, сперва пехотный, а потом танковый. Матрос аккуратно прикрыл за собой калитку и прошел до крыльца, одним взглядом загнавши в будку обалдевшую за день собаку.
Дверца открылась. В проеме стоял невысокий плечистый мужик. Сапоги, темные штаны, серая рубаха, на плечах пиджак. Лицо твердое, злое, загорелое, хорошо высвеченное керосиновой лампой в правой руке. Волосы темные, подстрижены кружком, над губой царапины от бритья.
– Чего надо, военный?
– Сейчас мы танк взорвем. Отойдите метров на сто, чтобы не зацепило.
Мужик замер на несколько секунд, оглядывая матроса снизу вверх и потом снова сверху вниз. Из-под его левой руки высунулась девичья головка:
– Ой, тато, а кто это?
– Цыц! В хату, Янка!
Подвинув мужчину, вышла тоже невысокая, округлая женщина в темно-вишневой кофте и такой же юбке. Босая, с открытыми полными загорелыми плечами, с гладко зачесанными волосами, блестящими смолью в свете керосинки. Смотрела она не исподлобья, как муж, но тоже неласково.