Михаил Бобров – Краткая история Арды (страница 59)

Основатель перевел дух, но угомониться и не пытался. Минни подумала, что тактику защиты Александр Валле избрал довольно удачную: вместо того, чтобы каждое слово вырывать клещами, допрашивающий офицер вынужден был то и дело затыкать говоруну пасть и пытаться направить разговор в нужную сторону. А саму эту сторону после двух-трех километровых речей Валле даже ведущему допрос не так-то просто оказывалось вспомнить!

— … В области человековедения те же самые грабли, — говорил между тем Черный Ярл. — Вот хоть тебя к примеру взять. Хоть бы спину выпрямила. Великие проблемы решаешь, страдаешь психологней, а на вид сущая бабаяга…

Дальше Минни Тауэр уже ничего не слышала. Так ее в грязь лицом еще не совали. "Какой ты, к черту, ментат и психолог, если собственную жизнь толком наладить не можешь" — стояло за словами пленника. — "Ты просто-напросто унылая пожеванная кошелка, а что покамест не старая, так это скоро пройдет". Слышать это оказалось тем больнее, что Минни Тауэр и сама порой думала точно так же, и вот уже пятнадцать лет копила деньги, именно, чтобы заняться собой. И нужную сумму набрала только в результате того, что этот чертов Основатель угодил в плен!

Минни не сомневалась, что для большинства допрашивающих его офицеров Валле находил чтонибудь настолько же убийственное. Ненависть к пленнику тоже сделалась понятной: Черный Ярл защищался изо всех сил. То ли он замечал болевые точки в ходе разговора, то ли вообще неплохо разбирался в людях, а может быть, попросту сыпал наугад слегка замаскированные оскорбления, но получалось удачно. Рано или поздно ведущий допрос человек должен был или прервать разговор и уйти несолоно хлебавши — или мучительно отделять нужную ему информацию от потока язвительных замечаний Валле. При этом калечить пленника, ломать физически или нравственно, было запрещено. Минни Тауэр отчетливо поняла, что рано или поздно кто-нибудь запрет все-таки нарушит: уж очень ядовито высказывается Черный Ярл. Валле что-нибудь отобьют, и тогда гнева первого министра не избежать.

Госпожа главный аналитик давно не сталкивалась с таким острым желанием причинить ей боль. Но закалка первых лет работы, когда в маленькой горбунье видели конкурентку и всячески ущемляли собственные коллеги, сделала свое дело. Минни не покраснела, не побледнела и даже отыскала в себе силы улыбнуться — открыто и почти яростно, чтобы Валле сразу все понял.

— Очень хороший выпад, благодарю, — перебила она очередную длинную фразу. — Насчет "сапожника без сапог" ты в самую точку… Только стены твоей тюрьмы от этого мягче не станут, вовсе нет!

— Извините, — безразлично ответил Основатель, — Не хотел Вас обидеть… Наверное…

— Врешь, — так же безразлично возразила Минни Тауэр.

— Вру, — согласился Валле — Удивлена?

— Нет, — пожала плечами госпожа главный аналитик — А должна? У кого руки связаны, тот и дает волю своему языку.

Валле очевидно потерял интерес к разговору и опять замолчал. По всем правилам, Минни Тауэр должна была разъяриться и дожать противника любыми средствами. Так рекомендовали учебники; наверняка так поступали и предыдущие офицеры, нарвавшиеся на оскорбление. Нетрудно было предположить, что Валле так или иначе знаком с подобным вариантом развития событий.

Поэтому Минни Тауэр сделала совершенно противоположное. Главное предложение прозвучало. Семя брошено. Скоро Валле начнет раскаиваться. Тогда позиции поменяются. А пока… Она встала, сухо и вежливо попрощалась — и ушла, весело насвистывая.

Узник недоуменно посмотрел ей вслед, потом перевел взгляд на серую бетонную стену камеры.

В стене камеры торчал чуть-чуть приржавевший, но на вид еще крепкий, железный крюк толщиной в палец. Андрей Норвежец вполне мог дотянуться до крюка, однако сил не хватало даже плотно сжать его пальцами — не говоря уж о том, чтобы согнуть или сломать. В отличие от Александра Валле, с Норвежцем в плену не церемонились. Камера, правда, была точно такая же: бетонный пенал с одним окном, биотуалет в углу и топчан. Но обращались с Норвежцем куда жестче; перенес Андрей и карандаш между пальцами, и удары молотком в грудь, и щипки плоскогубцами за разные места. И всякие другие весьма болезненые процедуры, после которых как будто ничего не было сломано, и даже можно было ходить. Вот только что-то совсем не хотелось. На допросах пленника как раз не обижали: смысла не было. Вкалывали несколько кубиков особой сыворотки, и слова сами рвались наружу, только успевай записывать. Гораздо хуже были коридоры от допросной до камеры. Норвежец буквально на своей шкуре прочувствовал, как велика разница между солдатами линейных частей, каждый день подставляющими голову под пули, а потому иногда способными хоть немного пожалеть пленника или представить себя на его месте — и тыловиками, пьяными именно безнаказанностью.

Тем не менее, сдаваться Норвежец не собирался. Он лежал наискось топчана — как приволокли и бросили. Морской король думал. Где он находится, Норвежец уже знал: в цитадели Кога-рю, на севере Железного Кряжа, на крайнем северо-востоке обитаемых земель. Андрей вспомнил, как удивился, попав сюда: камеры, комната допросов и пыточная в цитадели Кога-рю оказались выстроенными капитально и надежно.

По-настоящему.

Андрей впервые задумался о том времени, в которое вся Арда увлеченно играла. Действительно ли игровые войны давали разрядку от жестокости, а не провоцировали ее? В конце концов, и любимые Норвежцем викинги Темных Времен совершали немало черных дел. Тех же пленников, например, нисколько не щадили. Но в сознании Андрея четко и навсегда сидело убеждение: Игра не равна жизни. Мы не живем в Темных Веках, и не обязаны ломать мышление и душу под бытовавшие тогда представления. Мы живем здесь и сейчас; а оружие у нас все-таки игровое. Поэтому-то для своих команд большинство игроков Арды брало только светлую сторону прошлого. Оказалось, и темная сторона тихонько вползала следом!

Только теперь Андрей понял, почему и Тейчи, и Боярин, и даже Роланд, как ни провозглашали атмосферу полного погружения в реконструируемое время — тем не менее, так и не приняли в свою компанию Тангена и его команду ниндзя Кога-рю. Даже когда империя Лесника прижала Уникорн к самой Великой Реке, и посланец от Кога несколько раз предлагал совершить игровое покушение на Лесника, Всадника или Гимли. Наверное, среди рыцарей Единорога, самураев-подводников Тейчи, червленых щитов "Червленые щиты" — личная гвардия Боярина, "Старшая дружина" команды Рось. Носили буро-красные миндалевидные щиты, по которым и прозваны. Боярина, отыскался минимум один человек, ответивший Тангену знаменитым изречением: "Такой ценой не нужны мне ни победы, ни слава!" И Андрей Норвежец еще раз подумал, как же прав оказался Красильщик Сэпли, самым страшным грехом почитавший чрезмерное увлечение Игрой.

Затем пленный викинг вернулся к размышлению о собственных проблемах. День или полдня назад — считать часы Андрею было нечем; будили его когда попало, и спал он в любой свободный миг, так что точную дату установить было нельзя — тюремный врач приказал дать узнику трое суток отдыха. Предполагалось, что иначе Норвежец не выдержит предстоящей перевозки в Осгилиат и передачи военному суду Дома Куриту. Серьезные увечья на неопределенный срок откладывались. Можно было подумать хотя бы о ближайшем будущем.

Казалось совершенно очевидным, что сбежать из могучей крепости в собственном обличье и тюремной пижаме невозможно. Если тюрьма построена профессионально — а теперь Норвежец не сомневался, что так оно и есть — даже охранника не выпустят за ворота без обыска и удостоверения личности. Совершая попытку побега, Андрей в лучшем случае выигрывал шанс погибнуть от выстрела, а не связанным. Но если бы Норвежца пугала смерть в бою, то в далекой молодости он не пошел бы служить спецназовцем; да морским королем его вряд ли прозвали бы. Чем чаще Норвежец рисковал, чем ближе подходил к черному бессветному провалу, тем больше любил и ценил жизнь. А делать чтонибудь Норвежец всегда почитал лучшим, чем дожидаться, пока кто-нибудь решит твою судьбу за тебя.

В полном соответствии со своим характером и всей военной подготовкой, Норвежец решил предпринять попытку побега сразу же, как только сумеет отломить крюк и превратит его в оружие. Конечно, был риск, что охранник заметит возню через глазок и выпишет тройную дозу проблем. В камере могли найтись и объективы системы слежения. Но Андрей не собирался возиться с крюком просто так. Прежде всего, если он найдет объективы, то внаглую залепит их смесью слюны и пыли. Если его заставять очистить глазки, то выдадут местоположение объективов, тогда придется что-нибудь придумывать заново. Надзирателя же следовало приучить, что пленник буянит, орет, стучит в камере и колотится о дверь без всякого повода. Тогда, даже заслышав подозрительные шорохи, охранник попросту поленится подойти проверить. Конечно, тюремщики тоже не дураки, могли и к кровати приковать. Но в этом случае Норвежец собирался изображать припадки или удушье до тех пор, пока его не освободили бы. Или не случилось бы что-нибудь еще. Других выходов все равно не было: в маленькое окошко камеры могли протиснуться разве что тонкие лучи закатного света.