Михаил Бобров – Ход кротом (страница 83)
Что ты возразишь?
Побежденные должны молчать.
Как зерна.
Парижане долго еще трещали, сбившись в кружок вокруг трибуны. Задавали непременный вопрос: «Правда ли, что у коммунистов жены общие?» Русские молчали угрюмо, не смея ни уйти, ни возразить.
Со стороны реки, от артиллерийского завода Ситроена, к ним подошел рослый матрос в старорежимной форме, вовсе без алых звезд или там бантов. Однако же все белые сразу отнесли нового персонажа не к своему кругу, а к тем, кто выступал с трибуны.
— Что, бедствуете? — очень просто и негромко спросил матрос; но почему-то его четко и ясно расслышали все эмигранты, и не расслышал почти никто из окружающих французов. Не ожидая ответа — и так все понятно — матрос объявил:
— После конференции будет принят золотой червонец. Тогда же откроется советское посольство. Идите все туда с повинной. На ком нет крови гражданских лиц, сможет вернуться. Перевезем сами. Семьи, у кого есть, примем.
— А что нам там делать?
— Да уж я вам найду применение. Всяко получше, чем парижские улицы мести.
В руках матроса словно бы волшебством возникла колода карт… Чистых карточек, раскрашенных с изнанки тремя полосами: черной, зеленой, белой.
— Наркомат информатики спрашивайте, господа бывшие угнетатели, а нынешние угнетаемые.
— А кто с долгами?
— Плевать, — улыбнулся моряк, — этих мы повезем вроде как на расстрел, а на такое добрые культурные европейцы вас всегда выпустят.
Матрос протянул обеими руками две стопки карточек, за которые даже не вспыхнула драка. Люди угрюмо расхватали картонные прямоугольнички и разошлись — иные почти бежали! — не смея до конца поверить в ослепительную вспышку надежды.
Матрос же ввинтился в толпу и уже говорил какому-то лощеному месье, напрасно пытающемуся отгородиться репортерским блокнотом:
— Я вот не понимаю всех этих споров про памятник Марату или там Людовику. Конечно, надо ставить! Оба! В самом центре города. И чтобы под постаментом у каждого домкрат с монетоприемником. Идет якобинец, бросает в щель десятку — Марат чуть поднялся, а Людовик немного опустился. Идет верный монархист, бросил десятку — все наоборот. Месье, вы только подумайте: все день и ночь примутся работать, чтоб немного приподнять своего кумира, врага же опустить. Вот вам и суммы на устройство метрополитена!
Ошарашенный месье только глазами хлопал, а матрос тем временем брал за пуговицу корреспондента знаменитой «Le Matin», то есть: «Утро»
— Господа, вот вы при каждом перевороте монументы прежних вождей взрываете, а это расточительно. Учредите Парк Ненужных Памятников имени Черепахи Тротиллы!
— Господин… Э-э… Большевик! В сказке о Пиноккио черепаха Тортилла.
— А в нашей сказке Тротилла. От слова «тротил», ведь чем обычно революционеры памятники сносят? Учредите парк! Историки и туристы туда бы ходили приобщаться к наследию прошлого. Вот где можно всех держать вперемежку, авось там бронзовые цари с каменными революционерами не подерутся.
— Ну что, Нестор Иванович, — поднял взгляд матрос, добравшись до трибуны. — Со своей стрелкой вы отлично управились, мне бы так. Завтра не робейте там, в Версале. По здешнему счету, у вас ведь получилось государство вполне приличного размера.
О том, как Дуче предал дело Аллаха
У анархистов получилось государство вполне приличного размера и с населением не хуже той же Швеции; более того, несмотря на заявленную анархическую природу, делегация Приазовской Республики представила вполне проработанные, с картами и подсчетами, с фотографиями и задокументированными показаниями потерпевших, предложения по всем границам, инцидентам и пограничным спорам: и с Донской Шахтерской Республикой на востоке, и с Советской Украиной на севере и западе, и даже с Крымской Россией на юге.
От Крыма, кстати, явился Великий Князь Александр Михайлович. Сказал, что прочие родичи его частью больны от свалившихся на голову бедствий, частью же молоды и слишком горячи, склонны решать все проблемы «браунингом». Оно, может статься, и неплохо в рассуждении военного времени, но так ведь мира никогда не дождаться. Кому-то нужно первому положить оружие на стол.
Из чистой вредности Клемансо, прозванный «тигром» за безжалостное уничтожение своих политических соперников, усадил Крымскую делегацию локоть в локоть с Махно и Аршиновым: якобы, по принципу общности географического расположения. На удивление всего собрания, Махно держался спокойно и просто, ничем не напоминая «черта в кожане», способного мимоходом кинуть: «На березу!» — после чего хлопцы азартно вешали очередного белогвардейского посла или лазутчика.
От бывшей России явился добрый десяток посольств. Аккуратные чистые финны; увешанные аксельбантами красавцы-поляки; каменнолицые эстонцы; столь же спокойные латыши; упомянутые махновцы-Приазовцы; хмурые Донбасские шахтеры; в противовес им улыбчивые, чубатые Кубанские Красные Казаки; в бурках, папахах, с непременными кинжалами чуть ли не сотня джигитов от Закавказской Советской Федеративной Социалистической Республики; не привыкшие к европейским пиджакам персы из Гилянской Советской Республики с южного берега Каспийского Моря; рядом такие же темнолицые, гололобые, бородатые нукеры от Советского Туркестана, не изменившие прадедовской моде на полосатые халаты из лучшего хлопка; и еще широкоплечие, пшеничноусые силачи пополам с говорливыми евреями от Литовско-Белорусской Советской Республики; наконец, хитроглазые, уверенные в себе недавние победители Зимней Войны от Советской Украины…
С «русским блоком» соседствовали Венгерская Советская и Германская Народная Республики.
Все советские республики привезли отпечатанные одним и тем же шрифтом на одинаковой превосходной бумаге с красным — не с золотым, с красным обрезом! — проекты пограничных договоров как между собой, так и с соседними Норвегией, Финляндией, Пенджабом и Афганистаном, Турцией и Болгарией, Францией, Австрией, Швейцарией, Индийским Доминионом, Китаем, Японией. Причем договора с Японией содержали квоты на вылов рыбы из Охотского моря, сразу с границами экономических зон, с заповедниками для сохранения рыбной популяции. Карты всех советских республик представляли собой копию одной и той же, опять-таки, отпечатанной с неземным качеством. На каждый изгиб линии границ, на каждый спорный уезд, республики представляли папочку с раскладом по проживающим там национальностям и мерами по компенсации либо переезду проживающих.
Юристы Версаля, ожидавшие ничем не подкрепленных лозунгов о равенстве-братстве, от подобной бюрократической хватки надолго утратили голос, и шепотом радовались, что Клемансо таки не допустил главного врага: делегацию Советской России. То ли желая поступить честно, то ли, напротив, издеваясь, «старый французский тролль» не допустил и белогвардейские делегации: ни от «Русского Политического Совещания», ни многочисленных представителей всякоразных наследников.
На фоне пестрого набора представителей бывшей империи южные славяне выглядели хоть и колоритно, а все же слабовато. Да и попривыкла Европа к балканским дрязгам; российские кровавые разборки по размаху и жути оставляли любую болгаро-сербскую войну далеко за флагом.
А вот румынскую делегацию замечали все. Сперва явился было король Фердинанд, первый этого имени. Но вел себя так, словно бы Румыния — начавшая войну на стороне Германии с Австрией и лишь после Брусиловского Прорыва переметнувшаяся на сторону Антанты — в одиночку победила кайзера Вильгельма и спасла Париж. Очень быстро Фердинанд удалился в сторону цветущего Бухареста, потирая на сиятельной заднице отпечаток демократического ботинка «старого тролля» Клемансо. Подумав хорошенько, вторым заходом румыны прислали… Нет, не цыганскую интербригаду — король, хоть и заносчивый, но неглупый, понимал: после такого все державы сделают с Румынией то самое, что господь наш бог с черепахой.
Нет, хорошо подумав, Румыния прислала королеву. Сиятельную, блистательную, очаровательную и остроумную, бывшую герцогиню Эдинбургскую. В два дня Мария впечатлила совершенно всех и каждого — ей чудесно шел румынский народный наряд. Русская княгиня Мария Павловна писала тогда же в дневнике: «благодаря своему очарованию, красоте и остроумию, Мария могла получить все, что хотела». Купающегося в славе президента САСШ Вудро Вильсона королева Румынии шокировала наповал рассказом «о любви». Врач президента, тоже стопроцентный пуританин-протестант Грейс, по собственным его словам, «никогда не слышал, чтобы хоть одна женщина говорила о таких вещах» и не знал, куда деваться от смущения. Но наступил день, когда внимание газетчиков переключилось с блистательной Марии Эдинбургской, королевы Румынии, на выступление какого-то безвестного анархиста из карликовой республики.
В «зеркальном зале» Версаля решили собрать все же всеобщую, так называемую «пленарную» конференцию, пригласить на нее всех-всех делегатов… Даже немцев, чемоданы которых по прибытию обычно вежливые французские портье пинками выбивали из багажной машины на брусчатку.
На всеобщей конференции вершители судеб Европы планировали огласить решения, выторгованные и принятые перед жарким камином, в комнате со стенами зеленого шелка. Делегатов понаехала чертова прорва, и перевод огромной книги — Версальского Договора — на главные международные языки здорово затянулся. Если бы не помощь Черчилля, организовавшего перевод через каких-то секретных знакомых, четыреста сорок статей так и пришлось бы зачитывать часами. Ведь надо же оставить переводчику-синхронисту время как можно точнее передать обжигающий смысл, донести до слушателей контуры нового европейского будущего!