Михаил Бобров – Ход кротом (страница 67)

Трактор посопел на середине пролета пятнадцать минут, отмеренные по единственным в округе часам начальника, и двинулся обратно. Мост по-прежнему стоял, как не из дерева.

Тогда начальник мехколонны вошел на центр моста и вскарабкался на верхний пояс ферм по вбитым кованым скобам. Выпрямился там — черная фишка на жемчужно-сером, сочащимся дождиком небе — и махнул черным же веером над головой кругом; и этот сигнал Венька тоже знал.

Выходной!

В толпе раздались апплодисменты, возгласы, покатилось нестройное «ура». Председатель сельсовета, размахивая зеленой бутылью величиной с хорошее порося, пытался организовать митинг. Три сельских комсомольца запели «Интернационал», но их почти никто не слышал. Мехколонновцы — что серые жилеты, что оранжевые — привыкли обходиться флажковой азбукой, и потому не шумели, ожидая приказа того самого начальника.

Начальник спустился с моста и пошел к травящему пар локомобилю, к убравшему ящик-противовес трактору, пожимая руки своим и подотчетным одинаково. В этот миг он казался воплощением победно шествующего по земле коммунизма.

И только вечером, оказавшись рядом на торжественном ужине, Венька узнал, что начальник мехколонны почти неграмотный.

— Малограмотный, точнее, — начальник бережно перелистал и убрал в нагрудный карман книжку с большими, «детскими» буквами. — Да знаю я, что не ученый, а дрессированный. Как медведь.

На медведя начальник и правда, походил сильно. Высокий, широкоплечий, с густыми соломенными волосами и такой же здоровенной бородой — не то казак Стеньки Разина, не то сам Ермак Тимофеевич, покоритель хана Кучума, а с ним и всея Сибири. В серой незастегнутой шинели, без привычного яркого жилета, без белого защитного шлема — говорили, что в Москве такие шлемы уже на всех стройках заставляют носить под угрозой увольнения — начальник мехколонны выглядел обычным забайкальцем, из тех, с кем Венька царскую семью спасал.

— И что же, надеетесь выучиться?

Степан Абросимович махнул рукой:

— Я уже и не надеюсь. А вот мои дети — выучатся. Нынче отменен «Закон о кухаркиных детях», и сын кочегара может в доктора выйти. Не то вон, в землемеры. Землемер на селе человек сильно уважаемый, всегда с хлебом будет.

Выпили по маленькой рюмочке и закусили куском жареного поросенка.

— Вы же хотите до берега моря дойти, а там сбежать? — подмигнул Степан. — С этим штабс-капитаном, что у него звезды на плечах вырезаны?

Венька вздрогнул и закрутил головой.

— Да ты не дергайся, студент. Я, хоть и полуграмотный, а письмо сопроводительное читал на вас. Дурака на мехколонну не поставили бы… Я, коли хочешь знать, самому Корабельщику экзамен сдавал.

Степан порылся в нагрудном кармане добела застиранного френча и вытащил металлический футляр, а из него удивительной работы счетную линейку: без единого пятнышка ржавчины на холодных боках, с изумительно тонкими, четкими рисками, светящимися в полумраке зеленью. На линейке оказались привычные студенту Смоленцеву логарифмические шкалы; как сказал бы штабс — «ничего необычного».

— Вот, — Степан гордо пошевелил движком линейки, — сдал с отличием.

— Вы же полуграмотный?

Степан вздохнул и захрустел кислой капустой:

— Прочие-то еще хуже. Велика Россия, пока всех повыучишь, и солнце за горку закатится. Был я в Москве, и понял, что без выучки нам никак. Возьми хоть самого-рассамого революционера и посади его управлять, например, железной дорогой. Так ему же стол с телефонами надо — знать, что где на дистанции происходит. И шкаф с бумагами, чтобы сегодняшние приказы не противоречили тем, что неделю назад отданы. И бумаги надо разложить по порядку, по неделям и суткам, а то снова ничего не найдешь. И заместитель — а то когда же спать? И все это под крышу, а то в ливень или пургу из палатки много не накомандуешь… Что ни возьмись, так и получается, что хотел бы сплеча рубануть, ан приходится сперва сто тысяч школ построить…

Закусили мочеными яблоками. Толстый мужик в начищенных сапогах кричал, размахивая опустевшей вилкой:

— Осенью на ярмарку поедем! Теперь же мост есть! Можно кавуны продать!

Вениамин покосился по сторонам, не увидел ничего плохого и повернулся к собеседнику:

— Степан Абросимович, разрешите вопрос?

— Так разрешил уже, вали.

— Почему китайцы из «Тридцать девятого» вам при каждой встрече кланяются?

Начальник мехколонны похлопал глазами, поперхнулся и живо запил удивление кружкой морса.

— Я думал… А ты вон про что… Ну так, я им как-то сказал, что у меня в Москве жена — воспитательница в детском саду. Знаешь, как подменили косоглазых. Это представь, я начальник мехколонны, за мной уже мостов одних с полсотни, не считая просто дорог. Им это тьфу, на понюшку табаку. А вот «вашей уважаемой супруге государство доверило воспитание детей» — это о! Сразу поклоны бить, никак не отучу. И лес тут же к нам пошел ровный да подсушенный, ни разу откровенного брака не привозили с тех пор.

Вениамин тоже захлопал ушами и тоже глотнул морса. Вокруг шумела натуральная сельская свадьба, сколько Венька их дома видел! Девки, озверевшие без разошедшихся по фронтам парней, щипали за бока гармониста, чтобы не напился и не испортил вечер. Пахло жареным поросенком — наскучавшиеся на капусте и картошке подотчетные громко урчали животами. Солнце давно село, перед зданием сельсовета — оно же и школа — прямо на утоптанной глине горел большой костер. Председатель, оравший на митинге добрых полтора часа, счастливо храпел, прислонившись к толстой сливе, обняв уже пустую зеленую бутыль. Пацаны-комсомольцы ревниво смотрели на героев-мостовиков, но девок в селе хватало, и до драки тут дошло бы навряд — Венька кожей чувствовал, что все сложится хорошо.

Не придумав, что сказать, он тоже намотал на вилку капусты из горшка.

Степан, оперев голову на сложенные под подбородок ладони, сказал неожиданно трезво и зло:

— Слушай, студент. Отговаривать я тебя не стану. Но в Москве, в наркомате, меня — хоть и полуграмотного — научили прежде всего задавать один важный вопрос. Чего мы этим добьемся?

— То есть? — Венька замер, не донеся до рта стопку с душистым самогоном.

Степан убрал счетную линейку в коробочку, а коробочку в нагрудный карман.

— Представь, студент, что вы победили и вернули себе Россию. Вот что вы станете делать? Что сделает капитан твой, бог весть: наверное, так и пойдет горничных зажимать и пить шампань во всяких там «Данонах» и «Манонах». Но ты же все равно будешь мосты строить, разве нет?

Венька кивнул.

— Так чего вы добьетесь войной да победой?

— Чего мы добьемся? — штабс-капитан убирал в ножны тщательно вытертый кинжал. — Мы вернем наше государство. Сильное государство, Вениамин Павлович. Вы посмотрите, вокруг эта… Махновия! Мужицкий рай. Зерно-ситцы-керосин, тупое вошкание в грязи… Ни армии, ни полиции — у гетмана хотя бы войско имелось. А тут… Ненавижу!

Обернувшись, капитан прибавил:

— К тому же, это и глупо вдобавок. Игрушки детские. Какая может быть страна без правительства, без министерств, на самый худой конец — без парламента, раз уже кухаркам возжелалось править?

Серый туман полз по долине от недалекой балки, от неглубокой речки, от нового моста — на Венькином счету, девятого.

— Посмотрите, — желчно кривил губы штабс, — как новый мост кончили, так сейчас же все перепились и спят, что налопавшиеся свиньи. Я часового срезал — никто не пикнул.

— Договаривались же, чтобы без крови!

— А мне надо, чтобы с кровью. Чтобы у вас, поручик, обратного хода не было. Берите, поручик, — штабс бросил Веньке снятую с убитого кобуру. — Вот ваш подвиг, вот ваш момент истины. Вся гражданская война сейчас через нас проходит. Или вы со мной, в старый порядок, в ту страну, царь которой мог удить рыбу, а просвещенная Европка послушно ждала! Или вам угодно спать в дырявом балагане-шапито, питаться подачками сиволапых и в нужник ходить по взмаху черного веера! Нам сейчас нужно перебить всех оранжевых, вагончик этот спалить к черту, а шаблоны драгоценные утопить в ближайшем болоте.

— Слева от нас «двадцать восьмые», а справа «сорок девятые» — немного красные потеряют с одной-то нашей колонной.

— Причем тут потери красных! Мне нужно, чтобы вы делом доказали, что вы на моей стороне. На стороне всех благородных людей, спасающих Россию от гнилой язвы большевицкого безумия… Смотрите, они уже просыпаться начали!

Из тумана показались две фигуры: высокий начальник мехколонны и чуть пониже, машинист локомобиля — тот самый, которого Степан Абросимович ругал при первом знакомстве. Прежде, чем Венька шевельнуться, капитан точным выстрелом в глазницу свалил начальника.

— Что же вы! — крикнул штабс-капитан Веньке, — черт бы побрал ваши интеллигентские сопли! Стреляйте!

Тогда Венька довернул ствол и выстрелил.

Выстрел гулко прокатился по залам Воронцовского дворца; резко, уколом в голову, зазвенела на мраморном полу выброшенная браунингом гильза.

Совет собрался в кабинете графа Воронцова. Для заседаний государственных мужей, отцов народа, кабинет подходил отлично. Интерьер тут сдержанный, без лишних завитушек, без ненужной сентиментальности, под вкус хозяина, увлекавшегося Англией. Обстановка вся создана лучшими мастерами наполеоновских времен, когда парижские мебельщики задавали тон всей планете. Камин строгий, простой, солидный.