Михаил Бобров – Ход кротом (страница 40)

Вернадский, по возрасту своему, спросил горячего чаю с ароматными пушистыми булками. То же вкушал и заметно стесняющийся гимназист-химик… Лебедев попытался вспомнить фамилию скуластого, не смог, махнул рукой и сел рядом:

— Пожалуйста, и мне чаю. У нас тут, господа, кажется, складчина?

— По рублику извольте, профессор, — отозвался щеголь-корабел Юркевич, восседавший во главе цепочки столиков. Рядом с ним на скатерти блестела бутылка шустовского коньяка и рядом же пиратски-залихватски сверкала стопка серебрянных рублей. Точно такими Корабельщик выдал профессору Лебедеву прогонные от Одессы, присовокупив компенсацию за беспокойство.

Профессор вынул свеженький рубль и положил на стопку, вспомнив извинения Корабельщика за чрезмерное усердие поимщиков: «Профессор, я бы вам этих ухарей выдал головой по старинному русскому обычаю, ” — анархист улыбнулся вполне располагающе, — «да они третьего дня ввечеру налезли по дурной живости натуры на балтийских матросиков, отправляемых воевать против белочехов под Самару. Чего хотели, не знаю. Должно быть, пьяные. А как я сам такой же матрос, то меня судьба ваших похитителей ничуть не удивила. Не помню только, кого из них просто застрелили, а кого в ЧК пинками гнали, да по пути сломали шею. Жестокий век, жестокие сердца.»

Тут профессор вполне согласился: лицо Корабельщика не отразило ни капли печали о сгинувших. Однако, балтийский анархист, цитирующий запросто Шекспира? Положив на память сей вопрос разъяснить, Лебедев налил себе первое блюдечко чаю — как полагается, живого кипятка, вопреки всем законам физики-гидравлики, пахнущего именно вот еловыми дровами. Наколотый сахар брали тут же, с блюдечка, горкой.

Кистяковский, вот фамилия скуластого юноши. Лебедев слегка улыбнулся: ничего, гимназист, попей пока чаю. Твое все впереди. Мы-то, старики, чертова зелья уже на жизнь выпили…

Коньяк с Юркевичем пили все остальные: корабел-технолог Дмитриев, два математика Успенский и Тамаркин, два экономиста Боголепов и Билимович, механик Тимошенко, радиоинженер-пилот Понятов, ковбой-вертолетчик Ботезат и Гудков-геолог, отвыкший от изысканной выпивки за годы таежных ночевок.

Закусывали, как полагалось, икрой: за серебряные рубли, не пустые бумажки совзнаков, подавали щедро и лучшее. Икра блестела и черная, и красная, и волжская и даже амурская, сбереженная в крепкой засолке с тех еще времен. Поговаривали, что скоро введут «советские червонцы», обеспеченные золотом — но для этого требовалось прежде всего покончить с гражданской войной; Лебедев помнил по своему пребыванию в Одессе, что там еще всерьез и не начинали. А ведь начнут непременно…

Профессор поежился.

— Ладно, господа, полно молчать, как на тайной вечере, — внезапно хмуро сказал кудрявый Тимошенко. — Нас покупают. У меня численные методы расчета. Причем расчетов настолько много, что я теряюсь, не видя способа, коим инженер все их проделает за сколько-нибудь разумное время. А что у вас?

Вернадский тихо прошелестел:

— У меня разгадка вашего беспокойства. Вычислительные машины. В номере на столе меня ждала целая подборка по теории. Пока по теории. Намек более чем прозрачный. Иди со мной — и получишь практику.

— Алмазы на Вилюе. Нефть на верхней Волге. Нефть в Тюмени. Газовые месторождения. Сталь и уголь в Кузнецке. Курская магнитная аномалия. Донецкий бассейн: Луганск, Юзовка… Никополь, Мариуполь. Теория дрейфа материков, — коротко перечислил геолог Гудков и снова надолго замолчал.

— Меня поселили в номере с Алексеем Михайловичем. Крыловым. Чтобы вам объяснить, господа, он в нашей науке все равно что у большевиков, к примеру, Маркс, — щеголь Юркевич тянул фразы медленно. — Представляете, первый в истории иностранец с золотой медалью Британского общества корабельных инженеров. Теоретик мирового уровня. На восстановление флота выбил из Думы полмиллиарда рублей в двенадцатом году… Вот-с, мы разговорились. Я и спрашиваю: как вы, царский генерал, по всем канонам романа, сатрап, форменный держиморда… И агитируете меня, штафирку-инженеришку, служить сиволапому народу?

— Особенности национального якобинства, — хмыкнул ковбой-вертолетчик Ботезат. — Но простите, прервал.

Юркевич кивнул, не задержав речи:

— Алексей Михалович мне отвечает: а вы, дескать, сперва образуйте народ, а тогда уже и служить ему не зазорно. Вообще, мне показалось, что Алексей Михайлович смотрел на меня несколько свысока.

— Неудивительно, — поднял буйно-кудрявую голову Тимошенко. — Мы же тут все собрались уезжать. Мы для всех дезертиры.

— Служить… Большевикам? — медленно же произнес математик Успенский.

— Что же, царь правил державою лучше? — отозвался, неожиданно, тихоня-семинарист Боголепов. — Когда бы царь учредил такой департамент или министерство, как вот нас нынче сватают… Пожалуй что, и до революции бы не дошло.

Выпили молча, как по покойнику.

— Владимир Иванович, со всем почтением, прошу ответить — что предложили вам? — внезапно и горячо заговорил гимназист Кистяковский.

Юркевич кивнул:

— Верно, коллега, не стоит отклоняться от порядка. Вам бы, по хорошему, тетрадочку или хоть листочек для протокола.

— Что же мы, за ужином не в силах отойти от мыслей о работе? — даже чуть обиженно покривилися прапорщик-строитель Оклон.

Все засмеялись легко и радостно — потому что, при всех различиях, именно таковыми они и были. Отсмеявшись, генерал Ипатов добыл из планшетки лист, карандаш и все подал Кистяковскому:

— Все не пишите, только — кому что предложили. Владимир Иванович, остановились на вас.

Юркевич выдохнул:

— Корабли. Громадные корабли. Водоизмещением за двести тысяч.

— Тонн?! — подскочил Дмитриев.

— Ну не килограммов же! — Юркевич махнул рюмку и закусил быстро, потом так же быстро заговорил:

— Вообразите, господа, северный морской путь. Ледовитый фасад России. Диксон, Игарка, устье Лены, Енисея, Оби. Норильск, Дудинка, Кайеркан. Все это обслуживается судном… — Юркевич вытащил бумагу из кармана и прочитал:

— Контейнеро-возом, вот как. Правда, контейнеров нет пока. Но судно ледового плавания. Проходя мимо порта, чтобы не стоять на разгрузке драгоценные мгновения северного лета, такой титан спускает на воду баржи-лихтеры с уже отсортированным грузом, а сам прет себе далее, до Анадыря и во Владивосток. И в следующую навигацию обратно…

Юркевич выпил еще стопку и закусил еще.

— Что мне делать в Европе? Что? Англичане ведь не пустят меня в свои вотчины, кто доверит заезжему нищему что-то большее каботажной лоханки? А здесь… И ведь Наденька настаивает…

Щеголь махнул блестящим шевиотовым рукавом, упал в кресло и некоторое время боролся с желанием выпить еще рюмку, но умеренность все же победила.

— У меня контейнеры, — признался Дмитриев. — Эти самые контейнеры, почему-то их производство решено налаживать в первую голову. Речной флот, плоскодонки. Ракетные и торпедные катера. И еще, там просто чертова прорва всего. Стопка бумаги выше спинки стула. Я, признаться, далее первых страниц не читал.

— У меня все эти порты, — таллинский прапорщик-строитель Оклон пошевелил в воздухе пальцами. — Мурманск, Архангельск, Диксон, Игарка, Гусиная Земля, Шпицберген, Анадырь.

— Меня уговаривать не пришлось, — вздохнул Ипатьев, — так что у меня искусственный каучук, топливо, в том числе и авиационное, и черт знает, что еще. Но штамповка взрывом! Но дробление угля кавитацией! Так просто — а мы даже об этом не подумали.

— Ваш нумер семь, — гимназист старательно скрипел карандашом, и Лебедев подвинул ему блюдечко с наколотым сахаром.

— Благодарю, — Кистяковский рассеяно взял кусочек и положил за щеку. — Господин Ипатьев…

— Без чинов, молодой человек. В конце-то концов, мы тут все… Товарищи. В нашей воле, быть ли нам товарищами по новой моде, либо же в старинном казацком смысле. Коли уж нашему поводырю угодно было напомнить нам Гоголя.

— Хорошо… Товарищ Ипатьев, — с заметным усилием выговорил гимназист. — Но для чего дробить уголь настолько мелко? Кавитация — это же вовсе в пыль.

— Для водоугольного топлива. Это как искусственный мазут. Можно применять низкокалорийные угли, у нас их много.

— А почему не топить просто углем? На дробление придется затратить немалую саму по себе энергию.

Собрание посмотрело на гимназиста с отчетливым снисхождением:

— Ведомо ли вам, отчего матросские ботинки называются «прогары», а кочегары никогда не завязывают свои ботинки на шнурки?

Конечно, Кистяковский повертел головой отрицательно — иной ответ игра и не предполагала.

— Оттого, — вздохнул Юркевич, — чтобы успеть сбросить ботинок прежде, чем закатившийся в него уголек из топки прожжет ногу до самое кости. Но вам, химикам, простительно сего не знать. Мы же, корабелы, давно взыскуем Святого Грааля, то бишь нефтяного топлива. Потому как одна бункеровка, сиречь загрузка кораблей углем, способна взбунтовать команду. Жидкое же топливо можно качать насосами и вдувать в топку насосами же, без адовой работы кочегара вовсе. Да, эрзац-мазут хуже чистой нефти. Но экономия на миллионах портовых грузчиков, на усилиях команд по бункеровке…

— Закусывайте! — велел Ипатьев командирским голосом. — Немедленно!

Юркевич повиновался и умолк.

Профессор Лебедев поймал себя на мысли: до чего же точно полутемный зал ресторана воплощает образ нынешней России. Все богатства и вся красота никуда не делись — протяни руку и вот они, крахмальные белейшие скатерти, фарфор, серебро и стекло, изящные гнутые спинки стульев, позолота и роспись на стенах, букеты и картины. Профессор обедал здесь раньше, и помнил громадный зал под высоченными белыми сводами, куда летний ветерок вносил занавески…