Михаил Бобров – Ход кротом (страница 121)

Семен встал, потрогал набухающую под глазом щеку, выругался и приложил к глазу федькин шпалер. И больше в тот вечер не случилось ничего, как пишут в романах, «достойного внимания».

Поутру Семен выглянул из хаты поздно, уже солнце встало. Мать, поругавшись бесполезно, махнула рукой и ушла на службу, на станцию, где работала счетоводом.

На лавке перед самым домом сидел тот самый, прибывший вчера, краском. Во всем новом, пуская зайчики назеркаленными сапогами, разве только ремень потертый, выношенный, мягкий. Но теперь-то Семен знал, зачем: для поворотливости в поясе. Новый ремень жесткий, с ним бы краскому нипочем не подловить лучшего бойца Заречья.

— Выходи, Семен. Поговорить хочу.

Лучший боец Заречья труса не празднует. Подтянув штаны, умылся Сенька в бочке под водостоком, рубашку накинул и вышел. Тотчас же из-за куста калины на углу показался и Федька, с независимым лицом фланирующий по улице.

— И ты подходи, побакланим. — Летун сделал приглашающий жест. — Если драться хотите, так и это можно. Только вы уж не взыщите, я инструктор по боксу. Увы, без права участия в соревнованиях, но вам хватит.

Подошли, сели на лавку с обеих сторон от летчика.

— Василий, сын Ильич, — командир, не чинясь, протянул руку. Пожал руки аккуратно, не кичась железной хваткой.

— Семен.

— Федор, — перекинув чинарик в другой угол рта, выдохнул верный товарищ. — Из самого коммунизма в наше захолустье?

Краском, против обыкновения, не стал петь комиссарских песен про единство. Окраины и центр едины — раздельны только магазины! Это здесь всякий знает.

Пилот просто кивнул.

— Хочу спросить у вас. Вы, наверное, знаете. Вот, городок небольшой. Уютный. А почему фонари только вокруг центральной площади, как она тут называется…

— Имени Крупской, потому что там училище воспитательниц, — проворчал Семен. — А мы просто говорим: «Крупа».

— Ну. — Пилот поглядел сперва в серые глаза Семена, потом в синие Федьки — да пристально так, Федор аж рыжие вихры пригладил. Но тут же вспомнил, что он, вообще-то, первый парень в Углегорске, и снова перекинул чинарик по рту, и выпрямился, и поглядел прямо на залетного.

— Так отчего на Крупе все чисто, светло, красиво — не хуже Москвы, слово чести. Я был в Москве на обучении, могу сравнивать. И парк у вас хороший, я много где послужил, так скажу: в Чернигове, примером, и сам парк хуже, и развлечений меньше. А новую секцию, авиаторскую, и вовсе не в каждый областной город ставят.

Пилот откинулся на неровные бревна, переплел пальцы на необычно худом колене:

— Нет, не интересно вам. Отойди от Крупы тридцать шагов — и фонари побиты, и вот на углу водоразборная колонка сломана. Как будто на Крупе коммунизм, а вокруг черт знает что. Палеолит, как нам в музее рассказывали. Комендант мне вчера говорил: это не наши, не гарнизонные. Это вы сами. Что же так-то? Что вечером культурно в парк не пойдете? Раньше только чистую публику пускали, а теперь-то всех. Теперь всякий чистым быть может. Отчего же не всякий хочет? Вот почему ты, Семен, чистым быть не хочешь?

— Ты, Василий, вопрос прямо ребром ставишь… — Семен почесал затылок. — Я тебе тоже честно скажу, только уж не обижайся, коли сам спрашивал. Мильтонам не стучать. Уговор?

— Уговор, — Василий совершенно по-местному подцепил ногтем клык, — зуб даю!

— Ну, поглядим, чего слово твое стоит… — Семен вздохнул. — Отец мой убит на войне в Туркестане. Поеду я на заработки в город или там на учебу — кто с мамкой останется? А с моей зарплаты на лесопилке ничего на полгода не отложишь.

— У меня и вовсе, — Федька сплюнул. — Ни пропить, ни накопить.

— Ну да, — разулыбался Семен. — Ты ж сифилитик.

— Чего? — Вот здесь непроницаемый пилот удивился. — А не похож. Нос не провален.

— Да шутит он, черт гороховый, — Федька, перегнувшись через пилота, пнул товарища в плечо. — Завод пищевого порошка, ЗПП. Я там сменный мастер.

— Старший крутильщик вентилятора, — хихикнул Семен. — Вентилятор у них от крыльчатки, а как нет ветра, становись на маховик сам. Артель небогатая, мотор уже который год не укупят.

— А сам-то… Верхний привод пилорамы, — без сердца огрызнулся Федька. — Ну, тот мужик, что на верху пилорамы на себя полотно тянет.

— Так и есть, — Семен спрятался за горьким смехом. — Я больше люблю сверху. Гы-гы. Ну, в смысле, снизу легче, только в глаза опилки летят.

Тут оба парня перестали ржать и Семен поглядел на пилота строго:

— Правды хочешь? Ну так держи по-рабочему. Ты красный летчик, ты в струю попал. Хвала тебе и слава, тут вопроса нет. Но не всем же пилотами быть, кому-то и вас кормить. Вот и выходит, что мы тут просидим до конца дней. Куда нам подаваться?

Федька выплюнул чинарик и зажег новый, с форсом чиркнув спичкой о подошву. Добавил непривычно угрюмым голосом:

— Ты, Василий, осенью на Урале не живал. Ух тоска, куда там Пушкину! Как нам учительница читала: «Унылая пора». Только там дальше про очарованье, а какое тут очарованье? Девки-то не дурные. Цепляют, за кем взлететь можно, в большие города выбраться. Вот мы и злые. Небось, талан-судьбу свою ни с кем из нас не поменяешь? Если честно?

— Честно? — засмеялся красный летчик Василий, а нехорошо засмеялся, и сам прокурор в Углегорске добрее смеется!

Встал пилот, выпрямился и одним движением поднял обе штанины:

— Меняй, Федя, покуда скидка. Отдам дешево!

— Твою ж ма-а-а-ать, — Семен так и застыл. А Федька не застыл. Раскрыв позорно рот, он проглотил свежераскуренный чинарик, и теперь его матерно-рвотные вопли удалялись в сторону речки. Вот когда пожалеешь, что колонку на углу пнул сгоряча спьяну.

Василий опустил штанины, и торчащие из лакированных ботинок протезы скрылись из вида. Тогда только Семен выдохнул.

Помолчали. Послушали воробьев на калиновом кусту. А те, как нарочно, затихли, и каменная тишина стала вовсе неподъемной.

— Воевал? — не вытерпел Семен. Это же в пилоты здорового возьмут не десятого — из сотни пятерых отбирают. Нет же, безногий пролез как-то. И драться здоров, тут уж Сеньке ничего не рассказывай. Вчера как молотом двинул, мало глаз не лопнул.

— У тебя, может, и руки железные?

Семен осторожно потрогал синяк под глазом.

— Ну, как в кино про механических людей. Про этих, как их там, роботов?

Теперь уже пилот грустно хмыкнул.

— Жили мы на Алтае, а потом переехали к родичам в Украину. Говорили, земля там родит лучше… Вот, а осели мы в Глинищах, на берегу Днепра. Весной как разольется: чисто море, берега не видать. Моряком хотел стать, в Африку плыть. Жирафа в зверинце видел, зебра видел. Тоже все смеялся: чисто тебе конь в тельняшке, вот кабы на него матроса верхом усадить! У зебра полоски, у матроса полоски…

Василий поглядел в небо — синее июльское, теплое небо, ветер по нему несет листки калины, комаров сдувает. В щели забора мелькнуло светлое.

— Катька там, — ответил Семен. — Подслушивает, язва мелкая, что сделаешь?

— Да пусть ее, — Василий махнул коверкотовым рукавом. Часы сверкнули командирские, с мерцающими зелеными стрелочками. При начале разговора Семен подумал бы: выделывается залетный, как девку почуял. Теперь язык не поворачивался. Хорошо, пока молодой: всем нужен. А по старости куда кинуться безногому?

И подумал Семен, что не хочет он слышать историю Василия, а уже нельзя прерывать. После вчерашнего выкрика, после сегодняшнего честного вопроса-ответа как ты ему рот заткнешь? Уже оскорбление чистое! Вот оно — душу махнуть не глядя, как в знаменитом кино «Тринадцать».

А только совсем не по-киношному. Не смешно и не весело.

— … На краю села жил пан Анджей, поляк беглый. Сын его старший…

Васька сцепил мизинцы:

— Во как мы с ним были. То у него в хате ночевали, то у меня. Юзеф старше на год, в мореходку готовился поступать. Книги у него были…

Пилот вздохнул:

— Ладно книги, сестра у Юзьки была Северина, ее Северкой звали. В черноголовом селе золотые волосы, утром до колодца звездой идет… Ну все за ней бегали, от пацанов до дедов. Кто бы сказал, что не смотрел — брешет как дышит. Через день мы за нее дрались, то между собой, то с хуторскими, то с Баштановскими хлопцами. В Зимний Поход заехали к нам конные с офицером. Кокарда, погоны золотые, день морозный, блестит… И офицер рукой в перчатке на Северину так: «Эй, а привяжите мне ее»…

Васька замолчал и Семен почти уже собрался прервать, и тут заметил молча вернувшегося от реки Федьку, и выставившую голову над забором Катьку — глаза по рубль сорок — и ничего не сказал Семен.

Прошелестел над пыльной улицей ветер и запахло редким на Урале яблоком.

— А пан Анджей и говорит: «Что же вы, пан офицер, погоны пятнаете? Гонор свой роняете?» Гонор — это честь по-ихнему. А офицер тот вынимает пистолет… У него рычаги двинулись, как ноги у кузнечика, я уж потом узнал, что Парабеллум-Люгер… Бросило пана в беленую стену, и Анджей левой рукой наотлет задел медный таз…

Василий выдохнул:

— Девять лет прошло! Уже я пилот не последний, в Дюжине мои документы лежат… А до сих пор, если загремит кто шайкой или бадьей, я и во сне вскакиваю, и через три закрытые двери слышу. И отлетел таз медный, луженый… Дорогой, тоже бабы все завидовали… Загремел по ледяным натоптышам. Офицер же тот говорит: «Разбаловали мы их. Как Москву вернем, всем им быть в крепости. Никакого ученья, никакой грамоты, никакой мысли чтобы! Развели сицилизм, о чести погон быдло рассуждает!» И с тех пор я как погоны увижу, зубами рвать готов, поперед самолета в атаку лететь…