Михаил Бобров – Алый линкор (страница 15)

— Как же это имя может быть неважно? А как же семья? Неужели у вас и правда жены общие?

Представитель Алого Линкора что-то завел в ответ. Операторы подскочили ближе, делая крупные планы: его, ее, море, жерла кормовой башни, машущий манипулятором робот, вытаращенные глаза обоих сенаторов; скифское спокойствие Громыко… Журналистка старательно изображала то сладкую дурочку, то уютную домашнюю кошечку, то храбрую наивную пацанку, то роковую “девушку Бонда” — и с ужасом понимала, что все мимо. Не цепляет! Собеседник смотрит сквозь нее. Что вся ее красота для мужчины всего лишь напоминание о ком-то другом… О другой! Такое мгновенно понимает любая женщина, даже самая глупая; а если кто считает, что дура может пролезть в национальный телеканал на первые роли — пусть сам и попробует.

Зато женское обаяние разморозило всех остальных. Люди зашевелились, заговорили между собой. Обычный светский раут, сколько их было! Чертова железяка выдала каждому по тарелочке мороженного с горячими свежайшими вафлями; на холодном ветру они пришлись до того в точку, что на пресный вкус теста никто не обратил внимания. Разговор понемногу смещался в сторону светского трепа. Дипломаты наперебой приглашали гостя в родной город и родной университет. Колумнисты в пестрых пиджачках, кожанках, свитерах, бешено листали блокноты, трясли невовремя отказавшие диктофоны — чисто тебе бой синиц и снегирей за оброненный кулек.

Громыко и его молодой спутник взирали на суету с благостными лицами бодхисатв, что в исполнении референта выглядело скорее смешно, чем внушительно.

Риковер и Горшков, осторожно поглядывая друг на друга, мешая русские маты с английскими, спорили через переводчиков, какие субмарины лучше, однокорпусные американские или двухкорпусные советские. Риковер считал, что легкий корпус вибрирует в набегающем потоке, и потому советские лодки проще обнаружить. А практика показала, что найти лодку намного сложнее, чем утопить. Горшков отвечал, что защиты много не бывает, и лучше дырка в легком корпусе, чем сразу в гроб. Риковер давил статистикой, ведь СССР потерял в авариях почти в пять раз больше атомных субмарин, чем США, и никакая двухкорпусность не спасла. Горшков отвечал, что первое поколение лодок на самом деле не ахти; пожалуй, они заслужили свое прозвание “ревущих коров”. Риковер, подняв брови, удивлялся: “roaring cow” на сленге означает корову, готовую отелиться. То есть, подводную лодку, готовую выпустить ракеты. А вовсе не громыхающую на половину океана сорокаузловую подводную хрень… Хотя, соглашался Риковер, есть у вас и такое. Ха, ухмылялся Горшков, у нас много чего есть, все так сразу и не упомнишь. Тут они оба спохватывались, что противники же, и замолкали на полуслове. Но интерес побеждал, и спор возобновлялся опять.

Моряк Алого Линкора ел мороженное с видимой радостью. Или он так прятался от потерявшей берега журналистки? Та бегала кругами, сверкала фигурой во всех ракурсах, и приставала с вопросами к любому и каждому. Сенаторов — и того, кто в молодости летал с авианосцев, и второго, который не брал в руки ничего тяжелее ипотечного договора — она спрашивала, не стоит ли поддержать мирную инициативу СССР по разоружению, раз уж ее поддерживают пришельцы из параллельного мира. Адмиралов спрашивала, как им показался linkor, и как здесь что называется. Сетовала, что напроситься на экскурсию по кораблю не вышло даже у нее. (Улыбочка в камеру!) Дипломатов блондинка с умным видом тиранила цитатами из Джорджа Вашингтона и “Грозового перевала” Бронте, не делая разницы; впрочем, те умело поддерживали репутацию людей культурных, способных вести светскую беседу о чем угодно.

Бжезинский долго не брался за мороженное, так и сидел надувшись. Но моряк с Алого Линкора вдруг ему подмигнул, и тогда джентльмен махнул рукой на обиду. Заметив переглядку, Горшков осторожно сказал моряку с линкора:

— Судя по вашим шахматам, вы более артиллерист, нежели ракетчик?

— Seguramente, — согласился моряк на испанском языке, и тут же уточнил на русском:

— Больше рогатый, чем китаец.

“Мистер No” и тут остался бесстрастен. Горшков же от изумления выронил серебряную ложечку, и вездесущий робот мигом протянул ему новую. Упавшая ложечка через мгновение утонула в палубе, как в трясине; адмирал все хлопал глазами.

Наконец, попрощались. Американцы загрузились в “Чинук”; причем оказалось, что робот побывал и тут, от всей души напоив пилотов тем самым лимонадом с пузырьками. Теперь пилоты ласково побулькивали в ларингофоны, изумляя диспетчеров. Журналистку с особенным удовольствием внесли в “Чинук” на руках. Операторы отступали последними, снимая и после взлета, из открытой двери двухвинтового “Летающего вагона”.

Русские в полном порядке, откозыряв и пожав руку хозяину, погрузились в Ка-27ПС; робот побывал и там. Более того, он как раз вылезал из вертолета, и адмирал флота Горшков, пребывая в тяжких раздумьях от услышанного, крепко пожал чертовой машине манипулятор.

Этот кадр оказался популярнее не только Эйнштейна с высунутым языком, но и знаменитого “Пешеходного перехода” Ливерпульской Четверки.

А великий Пол Маккартни, буквально только что выпустивший свой лучший альбом “Tug of war”, отозвался еще и синглом “Стальное рукопожатие”, вполне предсказуемо порвавшим все хит-парады даже не в первые сутки, а буквально тем же вечером.

Вечером в гостевой каюте “Владивостока” зазвонил телефон внутренней связи. Министр иностранных дел Советского Союза Андрей Андреевич Громыко выслушал приглашение, приказал рефенту оставаться на линии, но вызывать его самого только для Москвы. Для всех прочих “Мистер No” спит. Хлопотный день, холодный ветер над палубой, качка в вертолете, уже не мальчик… Из-за грохота турбин обменяться свежими впечатлениями с Горшковым не вышло; надо хотя бы сейчас это сделать, пока удивительный раут свеж в памяти.

Так что Громыко надел костюм попроще и последовал за ужасно серьезным лейтенантом по железным кишкам крейсера в адмиральский салон — к счастью, на “Владивостоке” помещения для командования предусматривались проектом, и выселять офицеров экипажа не пришлось.

Корабль построили как большой противолодочник. Только в апреле семьдесят седьмого года “Владивосток” переобозвали ракетно-артиллерийским крейсером. Корабль успел послужить в Северном Флоте, пришел на Дальний Восток по Севморпути. Взяли его в далекий поход по двум причинам. Первое: опытный экипаж, посещавший с визитами Индонезию, худо-бедно знакомый с театром. Второе: палубный вертолет. Новые корабли проекта 1164, где вертолетов уже планировалось по четыре штуки на борт, еще достраивались, а одалживаться у американцев или везти министра на переговоры шлюпкой-катером означало вовсе потерять лицо.

Вышло, тем не менее, вполне пристойно. Контраст с шумными, развязными штатовцами удался. Переплюнуть их в пышности все равно бы не удалось, так ради чего выжигать ресурс кораблей? Ансамбль песни и пляски везти? После похода через пол-глобуса эскадру пришлось бы загонять на восстановительный ремонт…

Но тут лесенки с переходами закончились, лейтенант вежливо раскрыл дверь салона и молча козырнул. Громыко поблагодарил моряка кивком, переступил комингс и вошел; офицер закрыл за ним дверь снаружи.

Внутри за столом восседал еще один динозавр, даже не хрущевский, а сталинский: флота адмирал Сергей Георгиевич Горшков. Белейшая скатерть, чай в серебряных подстаканниках; плоская бутылочка коньяка “Двин”.

— Врач-то разрешил?

Горшков только рукой махнул. Громыко устроился на вполне привычном стуле. Взялся за ручку подстаканника:

— Горячий… Что скажете?

Горшков прищурился. Постучал пальцами по своему чайному прибору.

— Пассажир это.

Громыко молча поднял брови. Адмирал отпил чаю, не заметив, горячий ли, и объяснил:

— Не служил. В море не бывал. Так… Экскурсия на речном трамвайчике. Видно. По взгляду. По тому, как ногу ставит на палубе… Чувствую, меня не обманешь.

— А остальной экипаж?

Адмирал пожал плечами:

— Его нет. Роботы. Вот как тот, что нас лимонадом спаивал.

Теперь уже Громыко принялся пить чай. Долго, мелкими глоточками. Наконец, спросил:

— Как вы полагаете, американцы догадались?

— Риковер мог бы. Но я на него сразу насел, уши заплел. А сенаторов тот парень уже сам чем-то напугал. Видели, как один пистолет у пояса нашаривал? И как поляк лоб вытирал платочком?

— Я вполоборота сидел, не все рассмотрел. Гипнотизер?

— Возможно. Я успел подумать, что пана Збигнева сейчас кондратий хватит.

— Но, мне кажется, в делегации хватало моряков. Догадаются, что неопытен.

Горшков долил стаканы с чаем из плоской бутылочки доверху. Проворчал:

— На всех флотах имеются молодые офицеры, необмятые. Напрашивается, что такого вот молодого послали с нами общаться. Прочие сидят по каютам. Например, медицинский карантин.

Громыко вздрогнул. А ведь мер защиты не принимал никто! Ни их медики, ни штатовские. И, если…

— А что за шутка была, отчего вы даже ложечку выронили?

— Ложечку я на публику выронил. Не переиграл?

— Здесь не МХАТ. Сойдет. В чем соль?

— Когда Риковер спросил про шахматы, парень показал на столе эллипс рассеивания, его все артиллеристы знают наизусть. И потом на русском добавил, помните?

— “Больше рогатый, чем китаец”?