Михаил Белозёров – Украинский гамбит (страница 36)

– Жду я вас, жду давно!.. – гудел огромный Большаков, нависая над ними, как разлапистый дуб.

Он был даже больше, чем Марков. Просто гигант с пудовыми кулаками. С носом, перебитом в форме буквы «s». Не тяжелый и не массивный, а, как семиборец, мосластый, поджарый, сухой и… старый. По крайней мере, таким он показался Косте. Но возраст, похоже, не мешал ему быстро передвигаться. Сапоги на нём были не меньше сорок восьмого размера. Костя несколько мгновений не мог оторвать от них взгляда, а потом только и делал, что старался не попасть под них, потому что это было всё равно, что угодить под каток.

– Думал, уже своих архаровцев посылать. А потом военные сообщили, что взяли каких-то гавриков, ну, мы сразу сообразил, что это вы. Проходите, будьте гостями.

Игоря снова обуяли сомнения, туда ли он попал, и не сбежать всё-таки в хутор Широкий. Он дышал, как рассерженный бегемот, но пока помалкивал. Наверное, он не любил людей, крупнее себя.

Броневой форт «Петрополь» находился на полуострове, точнее, на огромной изгибе реки. Строить его начали ещё при Петре Первом. Уж слишком удобным было место: высоким, с оврагами, труднодоступным с флангов. В советские времена форт расширили, и он был способен прикрывать огнем большую часть южной границы города. Однако с падением СССР и уходом военных, его, как водится, население растащило на свои нужды. Впрочем, очень быстро настали времена, когда он снова понадобился. Правда, мощь уже была не та, но сражаться в нём можно было достаточно успешно, что Большаков и стремился доказать.

– А где крепость-то? – наивно спросила Завета.

– Крепость? – сдержанно удивился Большаков. – Так вот же она! – и развел руками, и даже топнул ногой в здоровенном сапоге.

Все как-то недоумении оглянулись. Игорь саркастически хмыкну и многозначительно посмотрел на Костю. Ну? И чем здесь развлекаться? – прочитал Костя в его взоре. Даже Сашка, который готов был снимать любую яму в лесу, растерянно опустил «соньку» – ну никаких видов: ни тебе массивных стен, ни равелинов со всякими контрэскарпами, ни бастионов, выложенных каменными плитами. Только в нижней части холма – какие-то странные окопы, прорытые под углом к склону. Вот и весь форт. Костю тоже одолевали сомнения – туда ли они попали? Он тактично, чтобы не обидеть Большакова, осмотрелся по сторонам. На открытых позициях между какими-то невзрачными буграми, поросшими весёлой зелёной травой, стояло несколько противотанковых пушек, да позади, в центре находилась неказистая, приземистая скала с бронеколпаками. И это весь укрепрайон? Если это знаменитый «Петрополь», то смотреть здесь явно нечего. Ладно, разочарованно подумал Костя, похоже, мы только время потеряли. Божко сейчас с ума сойдёт, мало не покажется.

Но Большаков словно угадал их настроение и, сделав хитрое лицо и посмеиваясь в кулак, спустился в тот самый неказистый окопчик, который ему было по плечо, и через мгновение они стояли у самой реки. Лягушки в осоке брызнули в разные стороны. Вот тогда-то Костя и понял, что снимать здесь есть что. Во-первых, основание холма было изрядно перекопано воронками, а во-вторых, он понял свою ошибку и сообразил, что весь огромный холм, не менее трех-четырех километров в основании, представляет единый комплекс дотов, которые, собственно, и торчали, как бородавки, из земли, и, должно быть, со стороны реки выглядели более чем зловеще. Бойницы были прикрыты стальными щитами. Но в некоторых, щиты отсутствовали, а там, где земля была сорвала, в стенах зияли выбоины, а из бойниц торчали стволы противотанковых пушек.

– Ух, ты!.. Ух, ты!.. – охнул по-бабьи Сашка и стал снимать.

Он заставил Завету встать рядом с бойницей, из которой торчало орудийное дуло, и показать пальцем на то, что когда-то, должно быть, снарядом.

– А вот это и есть бронебойные, вошли в стену, но не взорвались, – пояснил Большаков.

Большой лицо у него было обветренным, а глаза – красными и воспаленными от недосыпания.

– А такое бывает? – спросил Костя.

– Как видите, – ответил Большаков. – Хваленые немецкие сто двадцати миллиметровые снаряды.

В одной бойнице Костя насчитал два таких снаряда, утопленных в стену по самое донышко, в соседнем – три, а в следующем – все пять. Собственно, единственное, что было достигнуто этими попаданиями – сорванная с петель толстенная стальная плита. Искореженная, она валялась тут же у воды.

– А кто стрелял-то? – спросил Костя.

Игорь толкнул его локтем, мол, ты что дурак, что ли? Покрути головой! Костя понял, что дал маху и смущенно улыбнулся, всем своим видом показывая, что, мол, мы простые журналисты, в военном деле ни бельмеса не смыслящие, разжуйте и положите нам в рот. Большой, седеющий Большаков был на седьмом небе от счастья. Он походил на огромного ребенка, которому вручили указку.

– А вот это мы сейчас увидим, когда поднимемся в главный равелин, – сообщил он радостным тоном.

Но и так, собственно – без оптики, было видно, что противоположный берег реки перепахан километров на пять вглубь не хуже, чем основание холма, и лес там съежился, словно ему было больно. Сашка ещё сбегал к самой воде, ещё поснимал общие планы, нашёл дот, где разрушения были наиболее впечатляющие, и был доволен, как медный тазик. Лицо его раскраснелось, но кожа на свежем воздухе почти зажила, а если бы не Завета, которая всякий раз, как Сашка срывал с щек струпья, ругала его, то, наверно, зажила бы ещё быстрее.

Только после этого Сашка Тулупов, словно примерный ученик, спросил:

– Я извиняюсь, а снимать всё можно?

– Можно… можно… – добродушно разрешил Большаков и хихикнул.

– Вечером ваш материал будет в эфире, – пообещал Костя.

– Ну тогда я вам всё покажу, расскажу. Всё равно американцы этот район знают вдоль и поперек.

– Это почему?! – с вызовом спросил Игорь.

Похоже было, что раздражение в нём сменилось тихим любопытством.

– Ну во-первых, потому что снимают всё со спутников, а во-вторых, при «оранжевой» украинской власти здесь столько делегаций побывало, что только ленивый не заслал казачка.

Большаков, всё так же посмеиваясь, и передвигаясь, как краб, боком, смешно и жутковато перебирая своими огромными ножищами, под которые было страшно попасть, повёл их наверх, и они очутились с тыльной стороны главного равелина. Костя понял свою ошибку. Шесть равелинов, кое-где разделенные оврагами, расположенные пологой дугой, были просто огромными, циклопическими. Если считать от основания холма, прикинул Костя, то метров пятнадцать-двадцать в высоту. Игорь Божко задышал ровнее. Давление у него, судя по всему, нормализовалось, а настроение улучшалось. Наконец-то они разглядели то, что надо было разглядеть с самого начала: приземистую, как крабы, выкрашенную под местность бронебашенную батареи с двумя морскими орудиями. Батарея была круглая, плоская, как у современных танков, с люком позади. Тулупов тихонько визжал от восторга. Он снимал, снимал и снимал: на карачках, на животе, скособочившись, или, наоборот, разлегшись, словно на пляже. С видом на лес, на небо, на зелёную траву. Перемазался, как дачник. Наконец-то он дорвался до настоящего дела. Наконец-то ему никто не мешает. Столько видов с любой точки съемки, привели его в блаженное состояние экстаза. Он одновременно мелькал то наверху у бронеколпаков, то оседлав их, то высовывался из каких-то отверстий в стене и «брал» общие планы, то чуть ли не висел на стволах бронебашенной батареи, которые стояли на гребне каждого из равелинов. А то и заглядывал внутрь них. Даже не стреляя, трехсот пяти миллиметровые орудия производили неизгладимое впечатление мощи, совершенства и злого человеческого гения. Они могли поворачиваться на триста шестьдесят градусов и контролировать окружающую местность.

– Замечательно! Замечательно! – твердил Сашка на все лады.

Он, как дух, возник рядом с Костей в тот момент, когда Большаков сказал:

– К большому сожалению, во времена «оранжевой» власти всё было приведено в негодность. Сейчас стреляют только три орудия из двенадцати. Мужички с ДМЗ и с «Точмаша» подсуетились и, как смогли, восстановили. Но и трёх, я вам скажу, вполне достаточно. Мы такого шороха наводим до самого Докучаевска и Старобешева, что немцы к нам соваться боятся. Сейчас сами убедитесь, – и завёл их в мрачный зев центрального равелина.

Завета боязливо сказала, перешагивая через комингс[41]:

– А здесь прохладно…

Кому её слова предназначались, Костя не понял, ясно, что кому угодно, но только не для него. Он будто бы совершенно случайно очутился рядом с ней и ощутил её запах. Всё утро он боролся с самим собой и даже давал слово не приближаться к Завете ближе, чем на три шага, но не удержался. Она посмотрела на него как-то особенно выразительно, и внутри у него мягко, как в скоростном лифте, всё оборвалось.

Когда они поднялись по лестницам и попали в командный пункт, Костя не удержался, свернул вправо, по железной лестнице выметнулся наверх, сунул башку в бронеколпак. Этот поступок охладил его горячую голову. Он в очередной раз дал себе зарок не начинать в Заветой всё сначала, и был крайне недоволен отсутствием в себе силы воли.

Через узкие щели было видно всё левобережье реки и даже чуть дальше, в дымке, где кончался съежившийся лес и начиналась степь. В тот момент, когда он вернулся в командный пункт, все по очереди уже смотрели в стереотрубу. Если крутить колесико справа, то в панораму оптики охотно вползали силуэты чадящих, как керосинки, танков, которых на равнине перед укрепрайоном, нащелкано было немерено. Их обгорелые коробки темнели то там, то здесь. Хваленые немецкие «леопарды-2», продырявленные и убитые, с копотью на боках, с крестами, похожими на фашистские – будто бы ничего не изменилось, будто бы шла отечественная война. Некоторые доползли до воды, но их тоже подбили. Причём похоже было, что потом уже стреляли по ним ради удовольствия – раз за разом разбивая бронированные чудовища и превращая их в дырявую мишень. Видно было, что пушкари тренировались ради повышения мастерства. Но и без этого они сделали своё дело на твердую пятерку.