Михаил Белозёров – Украинский гамбит (страница 13)
В Донбассе начались массовые протесты. Людей хватали на улице без разбора. Врывались в квартиры и частные дома. На витринах магазинов (там, где их ещё не успели разбить), принадлежащих русским, рисовались звезды, для того, чтобы их не посещали украинцы. Словно в назидании и насмешку, на холме, там, где во время великой отечественной войны был немецкий концентрационный лагерь, возвели новый и быстро его заселили. А когда провозгласили отделение Восточной Украины, толпа разнесла лагерь в щепки, разогнав всех прихлебателей и освободила заключенных.
Это был первый «оранжевый» концентрационный лагерь в Украине. Позднее их было возведено на всей территории страны великое множество, от Карпат, до Луганска и Харькова, в том числе и Яновский лагерь смерти во Львове.
Костя долго удивлялся, почему Олеся Тищенко после выборов сразу же затянула гайки? А потом, вспомнив, что Ященка убили те же самые пиндосы, все понял: потому что отрабатывая хлеб за Ященка, который не выполнил политический заказ пиндосов и Евросоюза, посадивших Украину на кредитную иглу, Олеся не могла быстро привести их план в действие без самых радикальных методов. Если считать, что три балтийские проститутки не доплюнула с правами человека, то Украина всех переплюнула. А Ященка сыграл в ящик, вспомнил Костя самый свежий анекдот в мире. Не помогла ни шагреневая кожа на морде, ни волосатая рука Дяди Сэма. Когда его убили – демонстративно, в центре Киева, Запад, конечно, обвинил во всем Виталия Ясуловича и Россию. Якобы только они были заинтересованы в смерти экс-президента, а Олеся вроде бы как и ни при чём, хотя именно Ященка отбирал у неё пресловутые пять процентов электората. Эту смерть долго смаковали и обсасывали со всех сторон, пока и обсасывать уже нечего было. Бедный Ясулович, который слезно просился в ЕС и которого не брали из-за одной единственной причине – Украина была настолько бедна по меркам ЕС, что ещё один голодный рот им попросту не был нужен. Хватало своей бедности от Испании до Греции.
Националисты тут же сочинили красивый и героический миф, будто бы Ященка сделал себе харакири на Владимирской горке, с надеждой глядя на Запад. Царственным жестом он выложил кишки на ступени памятника Владимиру Святославовичу и взял клятву со своих сторонников не сворачивать с выбранного пути. С этими светлыми мыслями, закусив от боли язык, он и отдал богу душу. Вроде бы как он таким образом завещая быть твердым и непоколебимым в борьбе с Россией. Каждый год в день его смерти кто-нибудь из фанатиков, а то и целая группа, вспарывали себе животы на этом же месте. Полиция не могла уследить, и тут же в кустах обычно стояла даже не скорая помощь, а обычная труповозка, ибо фанатики не оставлял себе ни единого шанса: как только желающий втыкал в себя кухонный нож, помощник убивал его обухом топора, потому что найти настоящий катана было невозможно. Так красивая японская традиция, отточенная столетиями и имеющая глубокий философский смысл, превратилась в заурядное самоубийство. Вскоре на них махнули рукой – психи они есть психи, националисты, одним словом.
На самом же деле, по заданию ЦРУ Ященка тихо и банально застрелила жена и не где-нибудь, а в спальне, напоив его до бесчувствия, дабы смерть его была легкой и безболезненной. Но кто же признается, что твоего вождя застрелили в стельку пьяным. Вот и придумали миф, который периодически разоблачали в прессе левые журналисты. Украинская православная церковь Киевского патриархата тут же канонизировала его как святого. И теперь в церквях и соборах Киева молились на его икону.
Глава 3 Суматошный день
Жизнь складывается из мелочей. У Игоря Божко открылось кровотечение. Сашке Тулупову понравилось стрелять из подствольника. Он упражнялся, пока не кончились гранаты. Завета попросила остановиться у первого же магазина женской одежды и явилась, достаточно быстро даже для женщины, в сногсшибательных джинсах и в стильной блузке.
Косте всё больше нравилось смотреть на неё. Никогда, ни к какой женщине он не ощущал такого умопомрачительного влечения, даже к Ирке Пономарёвой. Фигня какая-то, думал он. Когда я избавлюсь от этой зависимости. Нет, женщины делают со мной что-то непотребное. При виде их я лишаюсь воли и свободы выбора. Надо держаться и ни в коем случае не сдаваться. А радио, между тем, вещало:
– Польский главнокомандующий Теодор Жолкевский назначен генерал-губернатором Украины! Он намерен твердой рукой установить центральную власть на территории всей страны!
– А-ха-ха, о-хо-хо! – засмеялся Игорь. – Похоже, все флаги в гости к нам.
– Россияне, проникшие в Восточную Украину и Крым, складывайте оружие, и мы сохраним вам жизнь! – призывал Теодор Жолкевский на отличном русском языке.
– Чего это он так? – удивился Игорь.
– Он учился в нашей академии бронетанковых войск, – сказал Костя, который как журналист был осведомлен обо всех политических тонкостях.
– Между прочим, о нас говорят, – напомнил Сашка и озорно рассмеялся.
– Страны НАТО поспешают на помощь своим братьям! – распалялся Жолкевский.
– Ну теперь поляки отыграются за всё! – воскликнул Игорь Божко и схватился за больное плечо, потому что под колеса попались камни. – И за гибель Леха Качинского под Смоленском, и за катынский расстрел, и за Бандеру, и вообще, за все исторические унижения, из-за которых у них комплекс неполноценности. А под шумок захватят Львов и Киев. Теперь старые хозяева вернутся, будут делить дома и землю.
Выступал кто-то из «оранжевых».
– НАТО осознает всю меру ответственности перед свободным миром, – переводил с украинского Игорь. – Оно не допустит кровопролития и захвата Россией восточных территорий Украины.
– Ну это естественно! – прокомментировал Сашка. – А что они ещё могут сказать?!
– А вот-вот ещё. Некая Яна Будиницкая.
– Счастья всем даром! – послышался радостный женский голос. – Пусть никто не будет обиженным! У нас своя украинская ментальность, которая очень индивидуальна. У нас своя украинская правда, не похожая ни на какую другую правду! А состоит она в том, что надо выжить самому, надо защитить свою семью, и зачем завоевывать соседа? Пусть он себе живет не вылезает из-за Урала! Все будут счастливы и довольны! А Украина наконец расцветет назло врагам и завистникам.
Костя представил себе старую больную тетку, ковыляющую с палкой по Крещатику.
– Под польским сапогом! – саркастически заметил Божко.
– Лишь бы с кем, только не с русскими, – согласился Костя.
– Какая-то страусиная позиция, – сказал Сашка. – Поляки пришли, а она о мещанстве!
– Да знаю я её, – сказала Завета. – Приезжала она к нам с культурной программой как писменица.
– И какая она из себя?
– Да такая симпатичная, стройненькая, молодая, между прочим.
– Да? – удивился Костя. – А по голосу не скажешь.
– Я тоже вначале не сообразила, а потом послушала и удивилась. Эта делегация выполняла миссию примирения наций. Говорила она словно на японском языке – ничего не запомнила, то есть, естественно, по-русски, но без всякого смысла, словно уговаривала ребенка. Как они не могут понять, что граница наших ментальностей давно прошла по Днепру. Как не может сойтись правый берег с левым, так и не могут сойтись народы. Потому что не может быть никакого доморощенного счастья, взращенного за счет принижения других.
– А вот если бы вовремя разошлись ещё в девяностых, – заметил Игорь, – то не было бы повода говорить о никакой ментальности.
Тут Костя, конечно, не удержался и процитировал то, что готовил к эфиру:
– И тут загоревали наши патриоты украинцы. Многие из них хотели найти своё светлое будущее, да не смогли, потому что взросли на злобе, лицемерии и ненависти своих вождей. Да и не такими уж они овечками и были. А была у них своя имперская идея, только они её до поры до времени прятали и время от времени пытались возродить за счет нацистов, потом – за счет Дяди Сэма, а теперь – Евросоюза. Только этого им никто не дозволял. А выращивали их национализм для того, чтобы применить в геополитической борьбе Запад-Восток. Просто им этого не объясняли, а использовали вслепую.
Все рассмеялись, потому что действительно было смешно, и допили водку из фляги Игоря Божко, и кричали, высовываясь в выбитые окна: «Ура!» да так громко, что редкие прохожие шарахались, как от чумы, а откуда-то с другого конца Ленинского проспекта, от Южного, ударил крупнокалиберный пулемет, и трассеры пронеслись в аккурат туда, где был «оранжевый» концентрационный лагерь.
После стычки на Щорса Костя не осмелился ехать по Ленинскому проспекту, а свернул на Куйбышева. Они долго петляли по узким улочкам в тени цветущих деревьев. Елизавета высунулась в окно и что-то напевала. Тёплый ветер развивал её густые, чёрные волосы.
Но, видать, не один Костя был таким умным: навстречу то и дело проносились машины. На антеннах большинства из них были прикреплены то красные, то голубые ленточки – что означало «свой», хотя голубой цвет уже был дискредитирован бездарной экономической и внешнеполитической позицией правящей партии. В небе, между тем, кружил вертолет без знаков принадлежности, и Костя с тревогой погладывал на него. Позади в районе городского парка стреляли крупнокалиберного пулемета, и звук был, как у ДШК, да где-то подальше к центру привычно выли сирены, а потом так грохнуло, что в домах задребезжали окна. Костя предусмотрительно затормозил. Рядом остановилась «тойота королла» с красной ленточкой на антенне.