Михаил Белозеров – Катарсис (страница 4)

– Обычно я снимаю в «Ривьере», – лениво отвечает девушка и откидывает со лба мокрые волосы. Лучи желтого солнца пурпурной проволокой свиты в ее прическе. Молодое женское тело составляет ее главную тайну.

Это действует на актера, как приманка на глупого зайца. Он с жадностью пуританина-вероотступника ловит полоску светлой кожи, мелькающую в разрезе широкого рукава, где неопределенность игры света и тени заставляют работать его воображение со скоростью расщепления ядра атома. Чресла издают почти слышимый стон, и ноги под столом вытягиваются, чтобы подавить спазм.

Мужеподобная женщина поглощена странником. Ее смех висит над площадью, как хохот демиурга в чаще, чьи когти вцепились в нечто, что лишь отдаленно напоминает былое вожделение старого актера.

Блеск чечетки, музыка и капельку шампанского, – даже не ощутишь перемен, словно тебе безразлично, рассматривают твое лицо или нет, – пристально и внимательно, чтобы решить, отдавать ли предпочтение и каков конечный выбор.

Внезапно вся улица вместе с домами, небом и витринами начинает колебаться, словно кто-то невидимый гнет и колышет ее. Радужные сполохи пробегают по горизонту. Перспективы искажаются с невероятной парадоксальностью: тени, дома, окна, небо становятся похожими на отблеск зеркального отражения и скользят вдоль набережной.

Леонту ужасно хочется разглядеть лицо человека. Он завороженно тянет шею и упирается лбом в стекло.

Картинка поворачивается боком – вначале чуть-чуть, словно дразня, потом все больше и больше и, наконец, превратившись в запоздалый рефлекс человеческого свинства и став не более чем проекцией по оси зет, проваливается в даль черточкой и исчезает на голубом небосводе. Остается только ослепительно белая улица перед гостиницей, залитая жарким желтым светом и наполненная густой тенью парадных и окон.

Если бы по площади полз панцирный цератопс и на набережной превратился в рой пестрых бабочек, это не вызвало бы столько изумления. Спокойны лишь глубокомысленно молчащий молодой человек и девушка. Она поднимается, надевает солнцезащитные очки, подхватывает пляжную сумку и бросает на ходу распаленному актеру:

– Триста третий номер. Мелетина.

Мужеподобная женщина все еще заламывает руки. Старый актер жадно разглядывает удаляющуюся девушку.

Хариса отрывается от окна.

– Видел?! – спрашивает она. – Ужасно, правда?! – и отпускает руку Леонта, которую сжимает в течение всего представления. – А между тем, у него рыжая борода и голубые глаза. Это Ксанф – Тот, кто вещает.

Леонт разглядывает улицу и потирает руку, на которой крохотные ноготки оставили нервный след. Вряд ли он поражен меньше Харисы, но ему кажется, что он пропустил что-то очень важное. Правда, Мемнон молчит и приходится довольствоваться увиденным.

– Он живет в старом монастыре, – говорит Хариса, – и появляется совершенно непредсказуемо. Рассказывают, что он питается одной рыбой и водорослями и умеет летать.

– Вот как! – удивляется Леонт.

– Анга делает на нем большие деньги…

И это не новость.

– Но кто он? – спрашивает Леонт.

– Человек, который убил свое прошлое. Поговаривают, что Гурей и Данаки через него даже пытались обстряпать свои делишки.

– И, конечно, у них ничего не вышло?

– Гурей еще сильнее позеленел.

– А Данаки?

– Ему повезло больше. Какая-то из его тетушек отдала концы…

– … и похороны сопровождались буйным весельем…

– Он вложил деньги в издательство и теперь печатает не только пошлые анекдоты на оберточной бумаге. Если ты хочешь знать, он привлек в компанию Тертия.

– Но ведь…

– Да, да… – многозначительно соглашается Хариса. – С ним каши не сваришь…

Импульсивность Тертия всегда – притча во языцех.

– После шести месяцев воздержания от спиртного, – рассказывает Хариса, – врач пожал руку Тертию, а на следующее утро его снова нашли под забором.

– Не может быть! – удивляется Леонт.

Человек судит человека от невежества.

– Он пьет с восьми утра, – объясняет Хариса, – и к вечеру допивается до ручки.

Ее это совершенно не волнует.

Они стоят у окна.

Вот уже с четверть часа, как Леонта оставили в покое, и они с Харисой улизнули за штору.

Презентация книги прошла на редкость успешно. Даже появление рыжебородого Ксанфа не вытянуло людей на жару. Как всегда, масса улыбок и поцелуев, репортеры местных газет, один довольно знаменитый гитарист в костюме попугая, пара снобов-критиков, скучающих даже в толпе, и великолепный полнеющий Платон, слишком широкий для своих костюмов. А книгу покупают даже те, кто читает только в отпуске перед сном, и все – стараниями преданной Анги, которую Леонт терпеть не может. Но может быть, сегодня он несправедлив к ней? А Платон хорош, раскинул сети, как обожравшийся паук – слишком лениво и бестолково, но зато прочно. Уж не по наущению ли Анги? Теперь Леонт и шага не может ступить от стыда – слишком много лести вылито на его пирог. Кроме того, пропала Мариам. Как только в фойе гостиницы Леонт оказался в плотном окружении всей этой братии – только и ждущей, что из его уст посыплятся прописные истины, – он заметил, как она, мило улыбаясь той же улыбкой, которой одаривала его в автомобиле и все эти годы, беседует с красавцем гитаристом, копна черных волос которого похожа на гриву льва. Потом, кажется, они поднимались по лестнице и этот гривастый поддерживал ее под локоток.

Теперь они с Харисой стоят и разглядывают публику в щелочку штор. Сверху спускаются отдыхающие, официанты снуют с прохладительными напитками, красавец эрдель, слишком независимо для окружающих, сидит в центре зала, а Платон и Анга фланируют вокруг внутреннего фонтана, в котором плавают золотые рыбки, и явно выжидают, когда появится Леонт. Где-то у стойки бара торчит Аммун – великий художник с тюбиком в кармане. Сегодня у него залеплен левый глаз, и он предпочитает синие тона. Как знать, быть может, вечером на собеседника он будет глядеть уже правым глазом. «Я хочу полнее познавать перспективу…» – любит пояснять он всем желающим, многозначительно вздымая брови. – «Возможно, я переплюну великих», – любит шутить он. Кастул, очень серьезный человек, застегнутый на все пуговицы, даже не смотрит на женщин. Род занятий его не известен. Пеон – нынешний покровитель Мариам, тихо напивается за стойкой. Не хватает только Гурея для полноты счастья.

«Но ведь здесь ничего не изменилось – ни в самом городе, ни люди», – думает Леонт. Мир, который он для себя придумал, гораздо интереснее, хотя искусство – это самая большая ложь в человеке.

Ему даже кажется, что сомнения, которые чувствуются в подсознании, имеют свойство со временем подтверждаться, и тот рыжий, который прошествовал апостолом по площади, более закономерен, чем окружающее. Не является ли реальность дьявольской мистификацией, устроенной с божественным совершенством, дабы ежеминутно, ежечасно вводить человека в заблуждение, не рискуя при этом быть разоблаченной?

А как же, – отзывается Мемнон, – рационализм – это высшая зависимость от этого мира. Но это не все. Имеется еще кое-что.

Наконец-то, – восклицает Леонт, – где ты пропадаешь?

– Смотри, смотри! – Хариса хватает за рукав и тянет к шторе. – Видишь женщину в красном? Значит, где-то здесь и Гурей.

Она стоит совсем близко, и Леонт чувствует тонкий запах косметики. Стоит сделать простое движение, и он действительно попробует эту детку на вкус.

Колодец достаточно глубок, чтобы ты погрузился с макушкой, – напоминает Мемнон. – У тебя нет шансов выбраться, хотя тебе это ровным счетом ничего не будет стоить – она и так влюблена в тебя по уши. Забей же золотой гвоздь и не мучайся.

Ты непоследователен, – возражает Леонт. – К тому же Хариса так совершенна, что одного того, что я пялюсь на ее грудь и каждые пять минут вхожу в противоречие с самим собой, достаточно, чтобы выбить меня из колеи на ближайшие два часа.

Красота женщины – это не что иное, как ловушка для мужчин. Только немногие из женщин в зрелости сотворяют из нее нечто большее, – замечает Мемнон.

Боюсь, что твои доводы носят чисто умозрительный характер. Хотя… может, стоит попробовать?

Но вместо этого произносит:

– Если этот тип не явится, я не особенно расстроюсь. Из-за того, что когда-то мы сидели с ним за одной партой, он готов сесть на голову, и это называется дружбой?!

– Хочешь, я вас помирю? – спрашивает она чуть-чуть легкомысленно, как способна спросить только женщина, которую после тридцати пяти волнует не будущее, а настоящее, которая уже успела стряхнуть усталость под душем и сменить дорожный костюм на легкое платье цвета морской волны, обрести шедевр ловкого парикмахера в гостиничном кабинете, и вообще, произвести над собой ряд изменений, сродни загадочным метаморфозам женской души, которые так волнуют Леонта. Ему даже кажется, что он чувствует воздушность ее платья, и на мгновение представляет ее бездумно податливой с запрокинутой головой и полуоткрытыми влажными губами.

Не то, не то, – напоминает Мемнон. – Мечтательность губит не одного тебя. Стоит ли тратить время впустую?

– Совсем недавно Анга устроила ему маленький скандал, – рассказывает Хариса, – из-за того, что он не уступил в споре. Она способна поссориться даже с телефонной трубкой. Иногда она их разбивает о собственную голову.

Кажется, что Хариса абсолютно равнодушна к его мыслям.