Михаил Барышев – Потом была победа (страница 81)
Главным в этой истории был Лешка Холодов.
Он сидел, согнувшись, на кончике скамьи и старательно разглаживал на коленке и без того гладкую штанину. Уши у Лешки были белыми, как листки бумаги, и кожа на лбу сморщилась бугристыми складками.
Странно, что Лешка до сих пор не удрал из клуба. Что его удерживало здесь? Наверное, страх перед отцом.
В обстоятельном рассказе Холодова чувствовалась глухая сила. Только теперь я сообразил, что у друга моего детства отличная память. Что он хорошо помнит мое бегство из поезда в ту ночь. Видно, он считает, что сейчас я тоже струшу и потихоньку уеду из Хиг-озера. Тогда все пойдет по-старому. Лешка будет перебирать в сарае картошку, носить веники для коз, следить за тем, чтобы в заборе ненароком не образовался какой-нибудь лаз. Будет помогать отцу по хозяйству и понемногу забывать про книжки…
Нет, Петюня, из Хиг-озера я никуда не уеду. Я заплачу тебе деньги за утопленные в озере копны и буду рассказывать твоему сыну о Горьком и Маяковском, о Диккенсе и Толстом. Я выведу его за калитку твоего дома, где ради лишнего мешка картошки ты свел под корень березовую рощу…
— Понятно, — задумчиво сказал нормировщик, когда Холодов кончил и уселся на скамейку рядом с сыном. — Теперь Логинова послушаем. Для порядку, так сказать.
Лешка втянул голову в плечи, словно над ним занесли палку.
Мне надо было рассказать людям, что случилось неделю назад на узком перешейке между двумя озерами.
В июне стояла небывалая для здешних мест сушь. Каждый день солнце выкатывалось из-за леса громадным шаром и начинало палить не привыкшую к жаре землю. Высохли болота, и белый ягельник уже не пружинил под ногами, а ломко хрустел, рассыпаясь, как песок.
В Хиг-озере вода осела на добрый метр, обнажив узловатые корни ивняка.
Горели леса. Почти каждую неделю на небе размазывалось фиолетовое пятно, и кто-нибудь из старожилов, приставив ко лбу ладонь, вглядывался и определял:
— У Шундручья занялось…
Затем самолет пожарной охраны сбрасывал над поселком хвостатый вымпел. Хмурый начальник лесоучастка снимал бригады с лесосек, раздавал лопаты и ведра, брал из орсовского магазина консервы, и лесорубы уходили тушить пожар.
Люди измучились на пожарах. Они возвращались в поселок с горелыми прорехами на одежде, с воспаленными глазами, с ожогами на руках. С надеждой смотрели мы в те дни на самую крохотную тучку, плывущую на небе. Но, словно по уговору, тучки были легкие, как хлопья ваты, и не роняли на землю ни одной капли дождя.
В конце июля случилось то, чего с тайной тревогой уже давно ждали в поселке. Дымный хвост встал в лесу километрах в двух от селения, возле делянки первой бригады.
Я начал рассказывать все как было.
В этот день я уехал на рыбалку километров за пять от поселка. Устроившись в укромном заливчике, неторопливо таскал увесистых окуней и плотвичек.
К полудню решил перекусить. И только тут, выбравшись из заливчика, увидел дым над лесом.
Бросив в лодку садок с рыбой, я смотал удочки и быстро поехал к поселку.
За полчаса я уже добрался до перешейка, разделявшего озера. Перешеек был низкий. В половодье его местами заливала вода. Когда она скатывалась, на нем оставались густые кусты ивняка, а летом вырастала буйная, в пояс, трава.
Черный столб дыма, поднявшийся над лесом возле поселка, угрожающе загибался к перешейку. И я уже тогда подумал, что худо будет, если пожар проскочит в необжитое Заозерье, в бескрайные заповедные леса…
Изо всех сил налегая на весла, я гнал лодку в сотне метров от берега.
И вдруг увидел, что в густой осоке приткнута к берегу черная объемистая плоскодонка. Я узнал ее. Это была плоскодонка Петра Холодова.
— Петро! — крикнул я изо всех сил, привстав в лодке. — Лес горит! Слышишь, Пет-ро!..
На мои крики никто с берега не отозвался. Это показалось мне непонятным. Я хотел уже повернуть лодку к берегу, но подумал, что сейчас некогда выяснять, почему оставлена лодка, а нужно скорее ехать в поселок.
Дымные языки все круче и круче заворачивали к перешейку. Помню, тревожно кричали вороны, стаей кружившиеся над ивняком. По стволу высоченной сосны металось полдесятка белок, и где-то назойливо стрекотала сорока.
Солнце проглядывало сквозь дым, тусклое, похожее на старинный, красной меди, пятак.
До поселка я не доехал. Там, где стена соснового бора обрывалась у перешейка, я увидел клубы дыма, а между ними змеистые язычки, бегущие среди кустов ивняка.
Видно, огонь незаметно повернул в сторону от очага пожара, где люди бились с ним, стараясь преградить ему путь к поселку, к погрузочным эстакадам на лесных делянках, к узкоколейке. Он воровски пробрался к перешейку, чтобы перемахнуть в Заозерье и там разгуляться вволю.
— В Заозерье нам бы огонь не остановить, — глухо сказал я, уставясь в линялый кумач, которым был застелен судейский стол.
Я замолчал, собираясь с мыслями. В голове отчетливо встала картина пожара на перешейке.
Языки пламени густели на моих глазах. Иногда они встречали на пути сухостойное дерево и взлетали над кустами нарядной огненной свечкой, разбрызгавшей в стороны светлячки искр.
Когда я выскочил на берег, пожар на перешейке бушевал вовсю. Плотные кусты ивняка, на котором каждое половодье оставляло пересохшие пучки травы и мха, ломкие веточки, сухие листья и лесной мусор, оказались для огня лакомой пищей.
Подбежав к очередному кусту, огонь осторожно лизал темные корни, словно примеряясь, как лучше броситься на добычу, затем взбегал на куст тысячами красно-желтых зверьков и вмиг раскидывал жаркий полог пламени. Секунду-другую куст светился розовыми отблесками, потом тонул в клубе белого дыма. Когда дым рассеивался, на земле оставались две-три чадившие головешки.
Схватив со скамейки свой латаный рыбацкий ватник, я намочил его в воде и побежал туда, где в клубящемся дыму метались по траве проворные огоньки.
Я принялся яростно хлестать их мокрым ватником.
При каждом ударе они рассыпались снопами искр, взлетали тучами копоти, шипели струйками едкого чада.
Но стоило мне отойти в сторону, как они злорадно таращились красными угольками, выскакивали из пепла и снова жадно лизали сухую траву, расцвечивая ее жаркими зигзагами.
Сломя голову я бегал из края в край, колотил мокрым ватником, топтал сапогами головни и вырывал траву вокруг кустов, чтобы не подпустить к ним огонь.
Жар опалил мне лицо. Я чувствовал, что кожа на нем высохла и натянулась так, что стало больно вискам. Дым першил в горле, глаза слезились. С ног до головы я был засыпан копотью. То и дело на одежду попадали угольки, и я вскрикивал от внезапных ожогов.
Силы были неравны. Пожар теснил меня метр за метром. В суматохе я не заметил, как он подобрался к тому месту, где я оставил лодку.
— От огня у лодки канат перегорел, — тихо сказал я, хоть про эту оплошность можно было суду и не рассказывать. — Когда я спохватился, ее уже от берега отнесло…
— Без лодки, значит, остался, — неожиданно перебил меня Костя. Он сидел за столом, подперев подбородок двумя кулаками. — Ведь тебя пожар мог в Заозерье угнать… Там бы ты в два счета окочурился…
Только сейчас я сообразил, чем рисковал, оставшись тогда без лодки на узком перешейке. Мне и в голову не приходило, что пожар мог угнать меня в Заозерье. Как же он мог угнать, если туда он не должен был пройти?..
— Вплавь бы ушел, по озеру, — ответил я Косте.
Кузьмин, услышав это, недоверчиво шевельнул губами. Мария Степановна беспокойно скрипнула стулом.
Конечно, мне одному не удалось бы погасить пожар. Я уже еле держался на ногах и задыхался от дыма. Одежда была в подпалинах. Ватная куртка тлела во многих местах едким, вонючим дымом.
И тут огонь уткнулся в широкую выкошенную поляну, протянувшуюся через перешеек. Лизнув с налету колкую, скошенную под корень траву, полоса пламени враз потускнела, рассыпалась искрами и зачадила.
Огонь стал тухнуть сам по себе. Обрадовавшись передышке, я побежал к берегу и кинулся с головой в воду, чтобы остудить лицо, унять зуд обожженной кожи на руках и на шее, смочить потрескавшиеся губы. Я жадно пил воду, плескал ее в лицо, на плечи и тоскливо смотрел, как хвостатые дымки чадили на пожарище.
Я знал коварные повадки «низового» лесного пожара. С виду затихнув, огонь уходил в землю, прятался в сухом торфе, неприметно тлел в трухлявом буреломе. Потом, набрав силу, вырывался на простор, и все начиналось сначала.
Скошенная поляна мне казалась ненадежным препятствием для огня. Стоило подняться ветру, он легко перемахнет через поляну и снова заполыхает во всю силу.
И тогда уже не сдержать пожара. От усталости у меня зарябило в глазах, руки висели как плети, голова была свинцовой, тупо ныла поясница.
Отмокнув в холодной воде, я выполз на берег и уселся под кустом ивняка, соображая, что делать дальше.
Дым возле поселка стал меньше: видно, там удалось сломить пожар. Потеряв свою силу, он еще дымил среди опаленных деревьев, всплескивался то тут, то там ярким пламенем догорающих головней, потушить которые было нетрудно.
Я решил добраться до поселка, привести на перешеек людей и уничтожить до последней искорки огонь, притаившийся у края скошенной поляны.
Оглядевшись вокруг, я увидел свою лодку метрах в трехстах от берега. Ее медленно относило на середину озера. Смотанные удочки сиротливо лежали на корме.