Михаил Барышев – Потом была победа (страница 72)
— Попелышко жалко, — сказал Николай. — Выходит, напрасно его убили. Без всякой пользы… Один он был у родителей… Теперь, наверное, радуются, что победа. Думают, что цел Юрка… Дорого нам, Петр Михайлович, победа досталась. Крепко ее теперь надо беречь.
Николай говорил неторопливо и тихо. Но слова в комнате с широкими окнами бухали и разлетались свистящими, раскаленными осколками. И осколки эти секли душу. Ту ее малую часть, которая еще уцелела, еще не окаменела на войне. Другую часть слова не прошибали. Для нее осколки нужны были стальные, всамделишные.
— Не ковыряй себя, не тревожь, — устало попросил командир полка. — Пройдет это. Не скоро, но пройдет. Должно пройти… Кончилась вот война, а муторно в голове, и руки не знают что делать, привыкли воевать. За главное дело это у нас было… Сегодня до десяти утра спал. В кровати, на простынях. Даже штаны снял… Ты, Коля, иди отдыхать. Теперь можно немного нам отдохнуть. Иди спать, старший сержант.
Заснуть Николай не мог. Поворочался на роскошной полосатой перине, которую разведчики постелили ему поверх тахты. Душная перина пахла чужим. Запах был застарелый, стойкий и назойливый, как комары. Он выгнал Николая из комнаты, где вдоль стен угрюмо темнели шкафы, на полу распластался затоптанный сапогами ковер, а на стене висела шитая бисером вышивка с надписью о почитании родителей. В углу стоял комод с выдвинутыми ящиками. Белело скомканное, перевернутое десятками рук барахло.
В комнате, где размещался разведвзвод полка, из каждого угла недружелюбно щурилась чужая жизнь.
На дворе Николай разделся до пояса, вылил на себя ведро воды из колодца. Стало легче. Он натянул на мокрое тело гимнастерку, ощутил на спине покалывающий холодок и прошел через двор. В угловой комнате солдаты из комендантского взвода праздновали победу. Они пригласили Николая выпить спирту. Орехов отказался и прошел в сад, где стояли линейки разлапистых яблонь с тугими, до звона набрякшими почками. Под шершавой кожурой почек были сложены лепестки соцветий, и непонятно было думать, что слабые лепестки, как придет им срок, разорвут жесткую оболочку и выглянут на свет.
Николай сидел на краю садовой скамейки, и в глазах его была щемящая, незащищенная тоска.
— Коля! — знакомый голос был как вздох облегчения, как вода, поднесенная к потрескавшимся от сухоты губам. — Я ищу тебя, а ты вон куда забрался!
Пальцы Вали прикоснулись к щеке. Прикосновение было настороженным. Николай улыбнулся и крепко прижал к себе девичью руку, чтобы успокоиться ее силой и теплом.
— Колючий какой, — сказала Валя. — Прямо ежик. Побрился бы по случаю, что война кончилась.
Она засмеялась, как всегда, переливчато и тихо. Смех коснулся Николая и согрел его.
— Щетину сбрить недолго, — сказал Николай. — Вот другое куда денешь!.. Я, Валенька, сегодня человека убил.
— Как убил? — не поняла она. — Немца, что ли?
— Человека, — повторил Николай. — Он ко мне с губной гармоникой вышел, а я его финкарем… Вот сюда ударил.
Николай распахнул ворот гимнастерки и показал пальцем ямочку над левой ключицей. Его собственная ямочка ничем не отличалась от той, куда он ткнул нож.
— Фашиста ведь убил, — сказала Валя, и Николай снова ощутил ее руку. Рука хотела успокоить, утешить, снять боль, которая плескалась в глухих словах Николая.
— Разве ты на войне одного убил? Сколько тебе пришлось на тот свет отправить?..
— Я ведь сегодня убил, Валя… Война кончилась. Нельзя уже было убивать, а я финкарем… Он на гармонике играл, рад был, что живым после войны остался, а я ему тут…
— Не надо, Коля. О другом теперь думают.
— Верно, — с усилием согласился Николай, отчаянно прогоняя из памяти хрипящий розовой пеной рот убитого, в котором потонули какие-то очень важные, очень нужные слова. — Будем думать, как нам теперь жить, с которого конца начинать.
— Начинать надо сначала, — рассудительно сказала девушка. — Война прошла, а жизнь осталась… Надо теперь жить.
Николай понял, о чем она думала. И о доме, который они построят, и о детях, которые у них родятся, и о заботах, трудных и приятных. С тем и пришла к Николаю и обрадовалась, что остался ей верным душой, надежным в любви.
Так думала бывший снайпер Валя Грибанова, ощущая рядом тугое, сильное плечо бывшего командира разведвзвода, Николая Орехова, ее Кольки. Самого дорогого, самого лучшего на свете.
Солдаты из комендантского взвода развеселыми голосами тянули «Катюшу». По дороге к разбитому фольварку брела немка с полосатым узлом на плече. Рядом с ней, испуганно оглядываясь, тащился белобрысый мальчуган. Надоедливо мычала в сарае некормленная скотина. Тонкий ствол брошенной зенитки вскинулся в небо, как колодезный журавель.
А Родина была невероятно далека. За двумя границами, за тысячами километров лежала израненная, опаленная огнем, спасенная родная земля.
ГОЛУБОЙ ПЕСЕЦ
Первая зимовка, на которую я попал лет двадцать пять назад, находилась в самом гиблом месте, какое только можно было найти на побережье от Ямала до Канина Носа.
С одной стороны — галечная отмель и темное Карское море с серыми льдинами, застрявшими на мелях; с другой — желтое тундровое болото. К этому надо добавить сумасшедший «сток» — восточный ветер. Как сейчас помню: когда он дул, бревенчатые стены избушки гудели, будто пустая железная бочка. «Сток» начисто сдувал снег с галечной отмели и наметал его у избушки такими сугробами, что нам приходилось вылезать на свет через печную трубу.
В болоте, которое начиналось в полусотне шагов от зимовки, рождались, наверное, все комары, которые обитают в Большеземельской тундре. Их были миллионы, мириады, несметные полчища; они плыли в воздухе, как едкий сизый дым.
И пищей для этих кровопийц служили мы, обитатели избушки. По моим расчетам, нас должно было хватить на прокормление комаров ровно на неделю; и я до сих пор удивляюсь, как я мог прожить на зимовке столько времени и даже прибавить в весе.
Вдобавок ко всему какой-то чудак назвал нашу зимовку Лебединый Ключ. Могу поклясться, что я так и не разыскал никакого ключа, а вместо лебедей видел только нахальных чаек.
Справедливости ради надо сказать, что осенью здесь выпадали деньки, каких вы не увидите ни в Крыму, ни в Минеральных Водах. Над морем в полнеба пламенели холодные закаты, и солнце казалось таким близким, что протяни руку — и достанешь. Кричали гуси, улетавшие на юг; тронутая морозом брусника терпко таяла во рту, и под ногами хрустел молодой ледок, тонкий, как оконное стекло.
Когда утихал проклятый «сток», можно было вдоволь бродить с ружьем по снежной тундре, чистой, будто накрахмаленная простыня.
Жили мы на зимовке вдвоем. Я, Захар Петрович Варзугин, радист, и метеоролог Яснов Геннадий Львович.
На зимовку я попал, мягко выражаясь, в силу вынужденных обстоятельств. Я служил старшим радистом на гидрографическом судне «Альбатрос». Место было хорошее. И вдруг оказался на мели. Встретил как-то в порту дружка. Засиделись мы с ним за столом ровно на сутки больше, чем положено, и «Альбатрос» ушел в рейс без старшего радиста. Свои вещички я нашел у коменданта порта, который встретил меня не так, как отец встречал в старину блудного сына. Я и не обижался. Отстать от корабля — последнее дело.
Неделю я обивал пороги в отделе кадров, пока там поверили моему раскаянию, оставили в системе и послали радистом на эту зимовку.
В отделе кадров я и встретился с Геннадием Львовичем, высоким, представительным мужчиной лет сорока, в белых бурках и в кожанке. Волосы светлые. Прическа с пробором, как у министра иностранных дел.
Я сначала подумал, что он большой начальник, и даже хотел со своим делом к нему обратиться.
Работал Геннадий Львович метеорологом в средней полосе. На Север приехал впервые. Вот его и сунули начальником зимовки Лебединый Ключ. Кадровикам хоть пять проборов на голове сделай, все равно не угодишь.
Работа на зимовке была обычная. Три раза в сутки — наблюдение за приборами, сеанс радиосвязи и дела по хозяйству. Вроде и просто, а к вечеру каждый день — в мыле, словно на тебе черти воду возили.
Конечно, на таких зимовках хозяйственные дела поровну делят. Но у нас, помню, ничего не вышло. Раз Геннадий Львович взялся готовить обед и сжег почти полкубометра дров и пару литров керосина. Я прикинул, что при такой норме нам дров хватит до февраля, а керосина — до Нового года, и решительно заявил, что сам буду готовить обед. Конечно, Геннадий Львович — человек на Севере новый, а я к тому времени уже успел на своей шкуре попробовать, что значит остаться без дров и без керосина, когда задует «сток».
Отрывать от снега избушку и метеоплощадку приходилось тоже мне одному. Хотя начальник из себя мужик в теле, плотный, и силы у него было не меньше, чем у меня, но в такие дни его всегда забирал радикулит. Хитрая болезнь — радикулит… Навалится в самое неподходящее время — и баста!.. Начальник обматывал себя пониже пояса шерстяным шарфом и ложился в постель, а я брал лопату, привязывался к тросу и отправлялся на метеоплощадку выкапывать из сугробов приборы. Если бы не трос, меня пурга, наверное, раз двадцать бы утащила в тундру. Цепляешься, бывало, за трос и все думаешь: какие же хитрые болезни на свете бывают! Вроде радикулита…