Михаил Барышев – Потом была победа (страница 54)
На эти уловки Валя не попадалась. Знала, что бить должна наверняка.
Силы были неравны. Пока снайпер вглядывалась вправо, смерть успевала подползти к ней слева. Когда она смотрела влево, к ней подвигались спереди, справа, а может, уже и сзади? Ведь она толком не знала, сколько подбирается к ней смертей с автоматами в руках. Одна, две, десять?..
Она решила немного отойти. И вовремя, потому что через минуту к валежине полетела граната.
Валя высмотрела, откуда кинули гранату, и всадила беспощадную пулю в тень за кустом шиповника.
В винтовке кончилась обойма. Когда Валя перезаряжала ее, из-за пушистой сосенки высунулся ствол автомата и секанул очередью.
С грохотом раскололось небо, огонь опалил тело, вздыбилась земля, и душная, тяжкая темнота накрыла ее с головой.
— Коля! — чуть слышно крикнули губы. Крикнули отчаянно, беспомощно и жалко.
Откликнулся чужой автомат.
Тот, кто дал очередь, поднялся в рост за сосенкой, вытер руками потное лицо и снял паутину, налипшую на погон. С минуту он глядел на неподвижного русского снайпера, залитого кровью. Довольно хмыкнул, сменил магазин в автомате и шагнул было, чтобы снять с винтовки оптический прицел.
Но обер-ефрейтор строго окликнул его. Они и так слишком долго провозились. Надо догонять своих.
Разведчики отошли с опушки и соединились с цепочкой санитарок и раненых, которые под командой лейтенанта-связиста залегли в наспех отрытых окопчиках и с тревогой прислушивались к надвигающейся стрельбе.
Дальше отходить было некуда. Автоматные очереди уже достигали брезентовых палаток с красными крестами. Прошивали их насквозь, попадали в раненых. Очередь прошлась по перевязочной. Брызнули осколки бутылок и пузырьков, зазвенели хирургические инструменты на столике, опрокинулся эмалированный таз с окровавленными обрывками бинтов. Дрогнула игла в пальцах Евгении Михайловны, оперировавшей раненного в живот танкиста. Застыла на мгновение и снова начала размеренное, привычное движение. Пожилая фельдшерица, ассистировавшая Евгении Михайловне, ахнула и выронила из рук ножницы. На виске ее образовалось крошечное пятнышко, от которого нехотя поползла к уху струйка крови.
— Ножницы! — требовательно сказала Евгения Михайловна.
Фельдшерица послушно наклонилась и рухнула, будто ее подбили ударом под колени.
Лейтенант Нищета и трое разведчиков, посланные Барташовым на подмогу, помогли отбить еще один натиск немцев. Автоматчики попятились в глубь березняка.
— Бей их, ребята! — надрывно закричал лейтенант-связист, который уже бросил бесполезный пистолетик и стрелял из винтовки, взятой у убитого. — Круши!
Он вскочил во весь рост. Растрепанный, свирепый, со сбившимся багровым бинтом, в разорванной гимнастерке, он выставил наперевес винтовку без штыка, собираясь кинуться врукопашную, но одинокий выстрел сбил его на землю.
Стрельба из глубины березняка стала затихать. Это и обрадовало и встревожило Николая. Неужели немцы, наткнувшись на сопротивление, решили отказаться от нападения на медсанбат?
Оберст, командовавший отрядом, направленным для атаки и разгрома медсанбата, не очень верил, что многотысячная колонна, даже усиленная танками и бронетранспортерами, сможет пробиться по шоссе. Безуспешный бой с заслоном подкрепил сомнения оберста, командира зондергруппы, занимавшегося такими делами, за которые русские без долгих рассуждений вздергивают на подходящей перекладине. Оберст обрадовался, когда ему приказали атаковать медсанбат. Он взял с собой две сотни надежных солдат, опытных и решительных. Сбил их клином и нацелил в лощину, огибавшую пригорок, где находился медсанбат. Прихватил с собой и тех прибившихся к колонне солдат, которые сообщили о местонахождении медсанбата. Солдаты знали, что лощина за пригорком упирается в сосновый бор, уходящий на юг от шоссе.
«Там, где нет дороги медведю, пройдет лисица», — так решил оберст. Наплевать ему на приказы этого золоченого фазана, командовавшего колонной прорыва. В такой заварухе каждый сам себе командир.
Приказав полусотне автоматчиков атаковать медсанбат, оберст основное ядро нацелил для прорыва по лощине. Замысел его удался. Русские, оборонявшие медсанбат, были связаны атакующими автоматчиками, и отряд почти без потерь прошел лощиной опасный участок и направился к лесу, кромка которого виднелась в километре.
Оберсту повезло. Если случится, что группенфюрер уцелеет, то не сможет обвинить его в нарушении приказа. Когда обходили пригорок, один фельдфебель приметил в глубине березняка белые халаты. Десять автоматчиков, направленных оберстом, обнаружили в кустах раненых русских. Автоматчики пристрелили двух осатаневших сестер, открывших стрельбу из револьверов и кинувших гранату с невыдернутой чекой, потом расстреляли русских раненых, лежавших среди кустов на носилках.
Оберст приказал отвести автоматчиков, атакующих медсанбат. «Там, где не пройдет медведь, герр группенфюрер, прошмыгнет лиса. Ауфвидерзейн! Бейтесь лбом о заслон русских на шоссе, а мы незаметно скользнем в сторону и постараемся пройти тихонько, без шума. Будет шум, лисица превратится и в мышь и в змейку, которой хватит и самой неприметной щелочки, чтобы выбраться на свободу».
На шоссе шел бой. Расчет группенфюрера, что русские после ультиматума кинутся оборонять медсанбат и откроют дорогу, не оправдался. Не удалось исправить под огнем и мост, чтобы бросить в атаку танки. Саперов в колонне не оказалось, а случайно подвернувшиеся группы, которые бросили на ремонт моста, действовали неумело и были истреблены.
Атака, поддержанная огнем танков, была отбита. Автоматчики отошли под прикрытие леса. Подгоняемые окриками командира колонны, офицеры организовывали новую группу для атаки, безжалостно вытаскивая из машин и бронетранспортеров всех, кто попадался на глаза.
— Аллес! — орал группенфюрер и гулко хлестал ивовым прутиком по зеленой коже генеральского пальто. — Аллес!
Он собственноручно пристрелил какого-то тучного майора с авиационными погонами, который, вместо того чтобы подчиниться приказу, вытащил гестаповский жетон и сунул его под нос группенфюреру.
— Швайн, — жестко сказал группенфюрер и передернул затвор «вальтера», загоняя в ствол патрон. — Ферфлюхте дрек!..
И, приподнимаясь на носках, пронзительно закричал:
— Аллес!
Новая атака не состоялась. В той стороне, где уцепились за лесок остатки русского заслона, послышался нарастающий шум.
— Панцер! Панцер, герр группенфюрер! — отчаянно закричали наблюдатели.
Командующий колонной прорыва махом взлетел на бронетранспортер, где был устроен наблюдательный пункт, и увидел в стереотрубу русские танки с десантом автоматчиков.
— Айн, цвай, драй, — стал считать группенфюрер.
Когда счет дошел до десяти, эсэсовский генерал вытащил из кобуры пистолет, сунул в рот холодное дуло и медленно нажал на спуск.
Бежать было жарко. Лил пот, ошалело колотилось сердце. Ветки больно хлестали по лицу, по плечам, цеплялись за ремень автомата, хотели остановить, задержать. Ноги спотыкались о корни, о валежник. Заросли шиповника, как колючая проволока, рвали комбинезон.
Орехов напролом ломился через лес к опушке, где последний раз видел Валю.
Возле молодых рябин с родником ее не оказалось. На земле желтело полдесятка стреляных гильз. Смятая трава и потревоженная осыпь хвои привели его к искрошенному пулями пню. Там он увидел убитого немца. В тусклой каске темнело отверстие, затылок и шея были залиты кровью.
Орехов присел возле немца, соображая, с какой стороны прилетела к нему пуля.
Стреляли из глубины леса, где топорщилась буреломная ель.
Орехов кинулся туда и увидел воронку от разрыва гранаты. Рыжий мох вскинут на корни, торфяная выемка уже залита водой. Увидел след в примятом брусничнике и по нему метрах в десяти нашел Валю.
Она лежала ничком, уткнув голову в россыпь синюх — ярких лесных цветов, синих с желтенькими крапинками. Лапчатые, как у папоротников, листья мягко обнимали ее лицо.
Спина и бок были залиты кровью. Загустевшей, спекшейся, неживой.
У Николая закружилась голова и ослабли ноги: «Убита». В глазах встал зеленоватый туман, и почему-то подумалось, что жестоко зарывать покойников в сырую холодную землю, где к ним приползают черви.
Убита Валя… Погублена радость. Жданная долго и встреченная в такое неуютное время. Оттого она была во сто крат дороже. Теперь ее отняли. Большая радость или малая, с крохотную ли былинку, но ее уж не воскресить…
Николай снял пилотку и бережно приподнял обвисающее тело. Рука скользнула по груди, и он не поверил сам себе.
Он ошалел от радости, когда ощутил едва уловимое биение сердца, когда, припав щекой к запекшимся губам, почувствовал неприметное дыхание.
Валю Николай принес в медсанбат. Ногой отмахнул полотнище палатки, где Евгения Михайловна делала очередную операцию. Не обращая внимания на сестру, которая пыталась его задержать, он положил Валю на носилки возле стола.
— Доктор, спасите ее… Спасите ее, Евгения Михайловна!.. Майор Долинина приказала Орехову немедленно выйти из операционной.
Николай сел у брезентовой стенки, отделявшей от него Валю. Он дождался, когда из палатки вынесли прооперированного солдата, услышал, как Валю положили на стол, как застонала она и попросила морошки.
— Хлороформ, — распорядилась Евгения Михайловна.