Михаил Барышев – Потом была победа (страница 51)

Юрка с таким ожесточением принялся обрубать корни и выкидывать со дна окопчика тяжелую вязкую землю, что скоро ячейка стала ему по грудь.

— Вот это толково, — похвалил Харитошкин работу. — А то бы сидел без дела и балаболил языком… Утихла стрельба, может, и впрямь все уже кончилось?

Когда Юрка предложил сбегать и все разузнать, сержант, видно, догадался, что парню не терпится улепетнуть из-под его команды.

— Без приказа позицию бросать никто не имеет права, — строго оборвал он Юрку. — Полгода на фронте, а службы не знаешь. И как только тебя в разведке держат?..

Харитошкин принялся растолковывать, что за такие слова можно запросто отправить рядового Попелышко под суд трибунала, который, как известно, по головке не гладит и может приговорить к «смертельной казни» за попытку оставить боевой пост. И если сержант Харитошкин этого не сделает, то только потому, что Юрка еще неразумен, как годовалая овца, и слова выскакивают у него без злодейского умысла. И он, Харитошкин, надеется, что со временем из Юрки все-таки солдат и разведчик получится. Тем более что в одной книжке до войны Харитошкин читал, что и зайца можно научить спички зажигать…

— Если его бить каждый день, — огрызнулся Попелышко. — Чехов это писал… Был такой писатель — Антон Павлович Чехов. Не помните?

Язвительное замечание Юрки сержант пропустил мимо ушей и продолжал свои рассуждения в том духе, что имеет он, Харитошкин, душу, до проклятия слабую, и всю жизнь такие недоумки, вроде Попелышко, пользовались его добротой. К концу тирады было все-таки упомянуто без надобности сожженное казенное имущество, не говоря уже о телесных увечьях, которые пришлось при этом перенести.

Тут уж Юрка сник, почувствовал, что нет у него иного выхода, как вытерпеть, стиснув зубы, командирство Харитошкина, а уже в будущем приложить все старание, чтобы под начало к нему больше не попадать. Скрипучий голос сержанта был тверд, как граненое шило, которым, как известно, даже в дубовой доске можно провертеть подходящую дырку.

Поэтому Юрка возражать Харитошкину не стал и принялся еще сосредоточеннее набивать запасные диски.

Закончив работу, решил Юрка перекурить и тут увидел мерцающие в ельнике тусклые чужие каски, а затем, вглядевшись, различил настороженные, пригнувшиеся фигуры, которые выходили из леса на болотистую поляну.

— Немцы! — испуганно крикнул Юрка и дернул за плечо Харитошкина, который возился с «дегтярем», устанавливая его в сторону шоссе, где снова вспыхнула стрельба и раздались выстрелы артиллерийских орудий.

Харитошкин крутнулся и увидел выходящих из густолесья немцев. Он перемахнул пулемет на другую сторону окопчика и тотчас же дал очередь на весь диск.

Сержант верно оценил обстановку. Главное было не в том, чтобы подпустить немцев поближе и срезать прицельной очередью десяток первых. Немцев надо было задержать, заставить залечь под огнем, замедлить их движение. Дать время тем, кто оборонялся на шоссе, понять угрозу, которая возникла на фланге.

— Гранаты готовь! — крикнул Харитошкин, поливая немцев очередями.

Нападающие попятились, залегли на краю полянки и открыли ответный огонь. Пули запели над головами разведчиков.

Харитошкин бил длинными очередями, поворачивая черный с раструбом надульника ствол «дегтяря». Юрка набивал диски, которые сержант опорожнял с невиданной быстротой.

Ответный огонь стал растекаться левее, обходя полянку. Сержант понял, что немцы послали группу в обход, чтобы войти пулеметчику в тыл.

Тоскливо прислушиваясь, как ширится в лесу стрельба, Харитошкин приказал Юрке бежать к шоссе и сообщить, что немцы заходят в фланга.

Юрка ужом выскользнул из окопчика, прополз десяток метров, потом вскочил и, пригнувшись, натыкаясь на сучки, спотыкаясь о корни, пробежал сотню метров, которая отделяла разведчиков от второго батальона. Бежал и со страхом прислушивался, не смолкли ли за его спиной очереди «дегтяря».

Комбат-два, которому Юрка сообщил о немцах, угрожающих с фланга, сказал, что на помощь послать никого не может, и приказал передать сержанту, что немцев надо задержать.

Пока Юрка добрался обратно, ему очередью сбило пилотку и разорвало подол гимнастерки.

— Комбат приказал нам держаться! — крикнул он сержанту. — На них немцы по шоссе прут, земли не видно. Сказал, чтобы мы их с флангов не пускали!

— Ишь ты, — удивился сержант. — А я думал, что нам убегать прикажет… Ты зачем сюда прискакал? Без тебя, думаешь, не управлюсь?.. Мотай обратно!

— Как обратно? — не понял Юрка, уже пристроившись с автоматом возле Харитошкина.

— Так, как мотают, — скрипуче повторил сержант. — Не нужен ты мне, справлюсь… Вон куда вы, гады, пробираетесь!

«Та-та-та-та…» — дрожал в руках сержанта пулемет, и точные очереди настигали немцев, выскакивающих на полянку, отсекали путь увертливым теням, которые мелькали за деревьями, за кустами, обходя разведчиков.

Харитошкину было ясно, что немцев не удержать. Пока он преграждал огнем путь обходящей группе, остальные успевали на полметра, на метр приблизиться к поляне. Когда сержант, уловив по шевелению осоки их движение, переносил огонь, начинали передвигаться те, кто заходил ему в тыл.

Автомат Юрки помогал Харитошкину, но немцы тоже усилили огонь.

Глубокий надежный окопчик, в котором немцы не могли достать разведчиков, был обречен. Цинковая коробка из-под патронов валялась вверх дном. Рядом с ней лежали опорожненные диски. На «дегтярь» оставалось их всего два. Через несколько минут сержант израсходует их, и пулемет замолчит. Тогда немцы кинутся на окоп.

— Да уйдешь ты или нет?! — зло заорал сержант, на мгновение повернув к Юрке грязное усатое лицо. — Навязался, идол, на мою шею… Приказываю уходить!

По щеке Харитошкина текла кровь, ежик на голове почернел от копоти и грязи. В провалах глазниц светились крохотные глаза с воспаленными, разъеденными пылью веками.

Юрка отрицательно покачал головой и прильнул к автомату.

— Уходи ты, — незнакомым просящим голосом сказал вдруг Харитошкин и, оторвавшись от пулемета, вдруг притянул Попелышко к своему плечу, уколол щетиной и до боли обнял его. — Уходи, мне легче будет. Против них сейчас хоть один, хоть двое — все едино… Я свое отжил. Четвертую войну воюю, надо солдату и честь знать… А ты уходи.

Глаза сержанта дрогнули. Устало прикрылись редкими ресницами.

— Уходи, — снова сказал он. — Чего нам двоим помирать? Здесь и одной моей смерти хватит.

Юрка не ушел. Не мог уйти. Не имел права выполнить приказ, который давал непосредственный командир, старший по воинскому званию, по солдатскому опыту, по опыту прожитой жизни. Юрка не подчинился приказу, потому что в эти минуты выше воинской дисциплины стоял долг связанных единой опасностью людей, долг солидарности и взаимной выручки.

Через десять минут сержант израсходовал последний диск.

У Юрки оставался еще полный магазин.

— Бей по ним! — приказал Харитошкин, махнув рукой в сторону немцев, заходящих в тыл. — Этих я на себя возьму.

Сержант собрал гранаты.

— Рус, сдавайся! — крикнули из осоки. — Капут!

— Сейчас я вам, стервам, покажу капут! — сержант упруго выскочил из окопчика. — Сейчас я вас угромощу!

Харитошкин успел кинуть в немцев две гранаты. Потом автоматная очередь обожгла его.

«Не успеть», — напоследок подумал старый разведчик, сжимая в кулаке последнюю «лимонку», из которой была вырвана чека.

Сержант сумел прожить еще несколько секунд и разжать стиснутые пальцы тогда, когда немцы подошли вплотную…

Короткий взрыв полоснул из руки Харитошкина так неожиданно, что немцы отпрянули, оставив на развороченном мху возле старой ели три корчащихся в смертельных судорогах тела.

Этот взрыв несколько минут задержал бросок автоматчиков к окопу, из которого Юрка Попелышко расстреливал последние патроны.

А потом броситься немцам уже не удалось, потому что по ним застрочили пулеметы и рядом с Юркой оказался десяток злых потных солдат. Свои! Подошла долгожданная подмога.

Когда автоматчики отступили в глубь леса, Юрка побежал к Харитошкину. Мертвый Харитошкин казался маленьким, сухоньким и незнакомым. Лицо его было строгим и отрешенным. В прорехи располосованной гимнастерки виднелись дряблые складки кожи на впалом животе. Седые, мертвые волосы кургузо топорщились на висках. Зрачки закатились под веки, и синеватые, подернутые тускнеющей пленкой белки незряче, как бельма, смотрели из глазниц.

Юрка присел на корточки. Боязливо ощущая пальцами трупный холодок, неловко тронул веки и прикрыл пустые глаза Харитошкина. Затем провел рукой по щеке, укололся о щетину и вдруг понял, что лежит перед ним близкий ему человек.

Эта мысль нахлынула внезапно и оглушающе. До боли оголенными чувствами ощутил, что Харитошкин мертв. А ведь был живым, Юрке казалось, что он еще чувствует на щеке укол щетины с тех пор, как Харитошкин обнял его в окопчике.

— Он ведь тогда прощался со мной… Убили… убили… — чувство тоски и бессилия было так велико, что Юрку затрясло нервной дрожью.

Потом накатила ненависть. Она возникла откуда-то из неведомых Юрке глубин души, захлестнула тугой яростью.

«Убили, сволочи, убили!» — думал Юрка, уже понимая, что это его первая настоящая в жизни потеря, первое его горе.

Налетел порыв ветра. Заскрипел ветками сосен, растормошил ивняк. От ветра стало холодно глазам. Прикрыв их рукой, Юрка долго сидел на валежине, разбросав ноги в растоптанных грязных кирзачах.