Михаил Барышев – Потом была победа (страница 22)
В разведвзводе Кудряш был самым неутомимым охотником за трофеями. Он пламенно мечтал захватить у какого-нибудь стоящего фрица «дамский» пистолет. Нарядную и бесполезную немецкую пукалку калибра 6,3 миллиметра, изящную и маленькую, которую можно носить в кармане гимнастерки.
Разведчики уже устроились обедать, а Смидович все еще топтался с котелком возле Юрки.
— Не могу больше, Игнат, ребята сегодня все в сборе, — сказал Попелышко.
— Неразумный ты, Юрка, — вздохнул Смидович. — Четвертый месяц в солдатах, а голова как стреляная гильза. Может, через месяц я тебе этот уполовник салом бы отдал или сковороду жареной картошки отвалил, со шкварками.
Кудряш засмеялся.
— Наелись мы за зиму твоего сала, Игнат, уже по горлышко.
Дюжий Смидович не мог удовлетвориться котловой нормой, хотя по молчаливому согласию разведчиков ему наливали порцию раза в полтора больше.
Силу Смидовича уважали и берегли. В разведвзводе он специализировался на доставке «языков» из немецких траншей. Там, где нужно было два или три человека, Смидович управлялся один. Требовал только, чтобы «языков» пеленали в плащ-палатку. Терпеть не мог, когда они брыкаются.
Был Смидович медлителен и без нужды не ступал лишнего шага. Если поторапливали, объяснял, что за войну он уже нашагался, а впереди шагать еще много и вообще: «Тише едешь, дальше будешь».
Когда полк наступал, аппетит Смидовича получал полное удовлетворение. Разведчикам хватало трофейного питания, и ходить на кухню они считали ниже своего достоинства.
— На фрицевском аттестате живем, — солидно объяснял старшине Маслову Кудряш, забирая из кладовой только сахар и махорку.
В обороне разведчики вынуждены были садиться на котловое довольствие. Старшина Маслов не забывал пренебрежения к его заботам и мелко мстил строптивому разведвзводу. При раздаче он норовил поставить дневального разведчиков в хвост, придирчиво пересчитывал пайки хлеба и каждый половник супа. В обороне разведвзвод дружно ненавидел старшину Маслова.
Смидович от котлового довольствия сникал физически и падал духом. Ходил осунувшийся и неразговорчивый.
Сейчас у Игната был в ходу один, по его мнению, совершенно неотразимый довод: километрах в тридцати за линией фронта прямехонько по пути движения полка лежало родное село Игната — Дальняя Гута. С зимы Смидович уверял, что в Гуте он угостит разведчиков так, что те «полягут, где сидели».
Сержант Харитошкин не раз пытался урезонить Смидовича, что загадывать наперед во время войны — дело несерьезное. Шутка сказать, два раза пройдет война через Дальнюю Гуту. Видели, что от деревень остается, когда по ним война два раза прошагает…
Но Смидович был непоколебим.
— Наша деревня глухо легла. Болота кругом и леса. Не сунут туда фрицы нос. Да и жинка у меня хитрющая баба. Бывало, бутылку так спрячет, что в жизнь не найдешь. Уж если от меня умела хоронить, то от фашистов и подавно схоронит…
Кончались разговоры Смидовича и Харитошкина тем, что белорус оставался при своем мнении, а сержант вздыхал и говорил:
— Оказалось бы, Игнат, по-твоему, я бы потом наперед неделю тебе кашу отдавал.
— На что мне после Гуты твоя каша сдалась? — снисходительно откликался Смидович.
Сержанта Харитошкина считали в разведвзводе стариком. Перевалило ему за сорок, а, по общему мнению, солдатам в таком возрасте полагалось служить ездовыми в хозвзводе или охранять где-нибудь во фронтовом тылу склады с капустой.
Но Харитошкин вот уже полтора года командовал отделением в полковой разведке. Невысокий и тощий, как подросток, он умел проскользнуть тенью, проползти там, где, казалось, и ужа приметят, а потом пролежать без движения много часов подряд и высмотреть все дотошно и с такими мелочами, что иной раз у Юрки Попелышко и у Кудряша рот от удивления раскрывался.
Жизнь у Харитошкина была, как он сам выражался, разносторонняя: рыбачил на Каспии, мыл золото в Сибири, гонял плоты по Двине, потом стал строителем-монтажником и последние десять лет работал на крупных стройках.
В такой жизни Харитошкин нигде не осел, семьей не обзавелся и домом своим считал пензенскую деревеньку Куропаткино, где жила его старшая сестра. Харитошкин ее побаивался, аккуратно писал письма, а иногда, подкопив сержантское жалованье, посылал деньги.
Своей довоенной жизнью Харитошкин не был доволен.
— Несерьезно я жил, ветрено, — говорил он. — После войны на место осяду, сестру к себе выпишу и ребятенка, у которого родителей убили, возьму в дом.
Сейчас сержант сидел за столом и неторопливо, с тем уважением к еде, которое бывает у много работавших людей, черпал самодельной дюралевой ложкой фасолевый суп из котелка. Под ложку аккуратно подставлял ломоть хлеба.
Юрка Попелышко, управившись с раздачей, уселся с котелком напротив Харитошкина. Он с хрустом отщипнул от своей пайки румяную корочку.
— Опять хлеб перстом колупаешь? — скрипучим голосом сказал Харитошкин. — Беда с тобой, Юрка. По правилу — так тебя надо бы еще года два в детском саду держать, а ты вот в разведке оказался.
Юрка покорно вздохнул, вытащил финку и послушно нарезал хлеб. Под взглядом Харитошкина он принялся есть фасолевый суп так же неторопливо, без прихлюпывания и прочего шума.
Попелышко досадовал, что опять попался на глаза сержанту. После обеда тот обязательно прочитает ему какую-нибудь нотацию.
Не понимал Юрка, почему Харитошкин взялся наставлять именно его. Конечно, во взводе Юрка самый молодой. Но ведь и Кудряш только на четыре месяца его старше, а Харитошкин к нему не пристает.
С Кудряшом много не наговоришься. Он ухмыльнется, сделает тебе приветик и закроет дверь с другой стороны.
Юрка так не мог. Хоть и было бурчание Харитошкина как тупая пила по шее, сержанта Юрка уважал и стеснялся. Когда в разведке приходилось туго, Юрка держался поближе к Харитошкину, инстинктивно зная, что усатый сержант скорее других поможет ему.
Когда приходилось подтягивать ремешки на отощавших животах, Харитошкин ворчливо совал Юрке половинку сбереженного сухаря. Но держал сержант Юрку в черном теле и на слабые попытки возражать отрезал коротко и просто:
— Молчи, голоусый еще.
Что на это скажешь, если в девятнадцать лет усов у Юрки не было? Так, рос на губе какой-то пух. На усы он походил весьма отдаленно.
У Харитошкина же усы были стрелками, густые и жесткие, снизу обжелтевшие от курева. Настоящие солдатские усы, высший класс.
В маленькое окно избы, где расположился разведвзвод, било весеннее солнце. Желтое крыло света лежало на затоптанном полу. В проем двери тянуло прохладой, влажной от подтаивающего снега и терпкой от запахов соснового бора, где деревья уже украшались багряными свечками и пахли разлитым маслом.
В крошечной лесной деревеньке, которой чудом посчастливилось уцелеть, во время летнего наступления разместились штаб полка, комендантский взвод, хозяйственные подразделения, а в избенке на окраине остановились полковые разведчики.
Сейчас уж обвыкли солдаты на месте, вот в первые дни было как-то не по себе. В деревне не осталось ни одного жителя, ни большого, ни малого, ни старого. И никто не знал, куда они исчезли. То ли немцы угнали при отступлении, то ли просто их разбросала война.
И почему-то ни в одном доме не было дверей. Уцелели рамы, сохранилось много стекол, а дверей не осталось ни одной. Кто-то аккуратно снял их с петель и убрал неизвестно куда и неизвестно зачем. Когда разведчики первый раз пришли в эту деревню, дома жалобно зияли провалами в стенах, черными и пугающими, как беззубые рты, разинутые в немом крике.
А люди здесь раньше жили. На полатях валялись тканые дорожки, в погребах стояли кадки и крынки. На задах стояли копешки сена, а в сараях припасены были на зиму поленницы дров.
О прежней жизни в деревне напоминали только кошки. На войне кошки оказались самыми живучими из домашних животных. Скот немцы забирали, собак, осатанело лающих на чужих, пристреливали, а кошки оказывались целехоньки. Они приноровились скрываться от людей и постепенно дичали. На чердаках и в подпольях, в погребах и под развалинами кошки без помехи плодились, выращивали потомство, которое без человеческих рук дичало еще быстрее.
В то же время непонятная сила привязывала кошачьи стаи к родным домам. Какое-то дремлющее чувство заставляло кошек приходить по ночам на знакомые дворы, бродить по знакомым крышам и подпольям.
Апрельскими ночами отощавшие, поджарые, как волчата, кошки устраивали в деревне дикие концерты. Зеленые огоньки глаз хищно сверкали по крышам, драки завязывались такие, что даже видавшие войну солдаты не выдерживали и наугад крошили темноту очередями.
— Что-то Орехова долго нет, — сказал Попелышко, протирая горстью талого снега котелок. — Не застукали бы случаем фрицы.
Орехова с напарником немцы не обнаружили. Старший сержант и разведчик Петухов лежали на «ничейке», злились на солнышко и ждали темноты, чтобы возвратиться к своим.
Уже вторую неделю капитан Пименов каждую ночь гонял солдат к немецкой обороне. Задача была одна и та же — пройти и нащупать подходы. Пара за парой уходили разведчики, но выполнить задание не могли.
Орехов и Петухов ушли с полуночи. Лесом, хоженной много раз тропкой, подошли к передней траншее. Выкурили по последней цигарке и выползли на лед. По ночам еще схватывали заморозки. Лужицы задергивались хрупким льдом, снег становился крупитчатым, хрустел под ногами. Подтаявший за день наст схватывался ножевой корочкой. Ползти по такому насту — одно мучение.