Михаил Барышев – Потом была победа (страница 13)

Анна Егоровна прибирала на столе. Стол был чист, но она водила ветошкой по изношенной столешнице, будто силилась оттереть что-то. Николай видел, как от усилий набрякли на руке Буколихи жилы, как напряглись ее пальцы, зажавшие обрывок холстинки.

На дворе послышались неровные шаги. Орехов досадливо подумал: опять несет какого-нибудь «калаголика».

Открылась дверь, и Антонида, низко пригнувшись, будто притолока опустилась перед ней, шагнула в комнату. Буколиха неловким движением столкнула со стола сковородку. Та ударилась в глинобитный пол и косо укатилась в угол.

Антонида подошла к столу, вытянула руку и разжала кулак. На стол вывалился скомканный конверт.

— Семен письмо прислал, — сказала она, растягивая слова. — В партизанах год воевал, а теперь на нашей стороне оказался.

Движения и жесты у Антониды были деревянными. Лицо — словно раскрашенное, как у куклы-матрешки. На щеках румянец, брови вылезли на лоб проволочными дужками. Платок спеленат на горле.

— Живой Сема, — повторила она, едва шевеля губами на неподвижном лице. — Семушка мой целехонький…

Николай отвернулся. Не мог он смотреть, как темные, будто вымазанные терновым соком, губы Антониды говорят ласковые слова, а глаза-то стылые.

— Живой он, маманя, — снова сказала Антонида. — Неужели я непонятно говорю или оглохли вы?.. Живой!

Буколиха выпрямилась и подошла к дочери. Широкая, с жилистой шеей, крепкой, как ступица колеса.

— Не глухие, чай, слышим, — ответила она и вытерла руки о передник. — Что ты наделала, Тонька?.. Что ты сотворила, доченька?..

В горле вдруг взбулькнуло, и по щекам покатились слезы. Анна Егоровна ухватила себя за голову, словно та вдруг стала очень тяжелой, и повалилась на кровать, на лоскутное одеяло.

— Не реви, мама, — сказала Антонида и разгладила скомканный конверт розовой ладонью. — Я за советом к тебе пришла.

— Да что же я тебе сейчас присоветовать-то могу? — сквозь всхлипы ответила Анна Егоровна. — При живом муже ты такой срам приняла, что и не придумаешь… На кой ляд тебе эта бородатая образина сдалась? Чем он тебе, сивый леший, голову заморочил, улестил как?..

Антонида молчала. Пальцы ее разглаживали и разглаживали конверт. Расправляли каждую складочку, выравнивали смятые уголки. Так старательно и бережно, будто это могло исправить все, что произошло.

— Кузнец знает? — спросил Николай.

Антонида кивнула:

— Знает… Письмо читал.

— Ну и что?

— Ничего… Кинулась я вещи собирать, а он мне дорогу загородил. Раз, говорит, мы с тобой жить согласились, теперь повороту нет. Я, говорит, тебя силком не брал.

Она вдруг замолчала, будто чем поперхнулась. Пожевала губами, с усилием сглотнула. Скулы ее судорожно напряглись.

— Дальше что?

— Сказала, что не буду с ним жить, он в ответ свое: нет тебе хода обратно. Жить не можешь, так в петлю полезай.

— «В петлю полезай»! Как же можно говорить такое живому человеку? Надо пойти к кузнецу. Сегодня же, сейчас и сказать ему, что Антонида должна возвратиться домой.

— Ты, Коля, в наши дела не встревай, — сухо ответила Антонида. — Коли хватит сил, сама разберусь, а не хватит… и цена мне такая.

Николай встал из-за стола. Полгода живет он в Зеленом Гае. Приняли его, заботятся, баню топят. А до дела дойдет — как палкой по голове: «Не встревай!» Ну и леший с вами! Кончится уборочная, получит он гарантийку и укатит к отцу в Вологду. Будет с ним рядом человек, который не скажет ему: «Не встревай!» С ним он не будет чувствовать себя отрезанной краюхой…

Николай скрутил цигарку и ушел в другую комнату. Пока он разбирал кровать, глаза присмотрелись к зыбкому свету, пролитому краюхой месяца. За окном стоял, прислонившись к плетню, человек. Николай догадался, что кузнец ждет свою жену.

Потом он услышал, что на кухне скрипнула кровать. В полуприкрытую дверь было видно, что Анна Егоровна подошла к дочери и села рядом.

— С петлей ты погоди, — сказала она. — Такое дело не убежит… В руки возьми себя, Тонюшка… Войну еще долго воевать. Может статься, и убьют Семена. Дай-то бог такое горюшко для спокойствия твоего…

Орехов скрипнул зубами и натянул на голову одеяло.

Едва забрезжил рассвет, Николай тихо собрался и пошел к двери.

— Уже отправился? — подняла с подушки голову Анна Егоровна.

— Пора, — сухо ответил Николай.

— Харчи возьми… Вон узелок на приступке сготовила.

— Не надо. — Николай отщелкнул кованый запор и вышел из дому.

За околицей его нагнала повозка с тарахтящими молочными бидонами. Каданиха, ехавшая на выгон, к утренней дойке, подвезла Николая почти до самого тока. Там до стана оставалось с полкилометра.

За поднебесным гребнем Терскея невидимо расцветало солнце. Розовели вершины гор. Блики густели, расплывались, вспыхивали багрянцем. Словно за каменными отрогами разожгли костер и охапку за охапкой подкидывали в него дрова.

Свет шел с неба. Неторопливо спускался по уступам, вспыхивал в наплывах ледников, рябыми полосами дробился в курумах и голубел по ущельям. Затем перевалил через ближние отроги и вызеленил муравистые издали леса. С озера ощутимо тянуло ветром.

Дорога перескочила через арык, и Николай оказался на току. Под широкой крышей из чешуйчатой дранки стояли тупорылые веялки. В центре желтела гора пшеницы.

На пшенице, обняв руками древнее, с заплатами на ложе ружье, спал сторож Грицай. Прикрыв колени полой старого полушубка и нахлобучив ниже носу киргизскую войлочную шапку с отворотами, дед сладко посапывал в зоревом сне. Прокуренные усы его шевелились при каждом вздохе.

«Дрыхнет», — сердито подумал Николай и тут же увидел в ворохе пшеницы подозрительную выемку, а от нее — зерновой след. Наискось от тока к густым бурьянам на меже.

Николай подошел поближе и вгляделся. Выемка в ворохе была свежей, а след в бурьяны — отчетливый.

Увели с тока пшеничку! Мешка три верняком взяли. Грицай спал, а у него под боком пшеничку шуровали. От тычка палкой сторож вскочил на ноги.

— Ась? Что стряслось! — сонно забормотал он и вскинул на изготовку ружье. — Что за человек?

— Разуй глаза, старый пень. — Николай отбил палкой наставленное дуло. — Орехов я, не видишь…

Грицай поморгал и опустил ружье.

— Ты чего спозаранку на току шляешься? — недоверчиво разглядывая Николая, стал допрашивать сторож. — Чего без дела шастаешь?..

— На комбайн иду… Ты на меня не пялься. Ты вон туда взгляни!

Грицай повернулся и сразу же увидел выемку на отвале вороха провеянной с вечера пшеницы. Борода его растерянно дернулась. Суетливо семеня, Грицай подбежал к выемке и стал разравнивать ее ладонями.

— Не говори, Коля, — просил он надтреснутым голосом и моргал бесцветными глазками. — В тюрьму ведь меня посадят… Не говори, родимый, пожалей старика… Вот те крест, глаз боле не сомкну.

Дед Грицай размашисто перекрестился и вдруг упал перед Николаем на колени. Полы драного полушубка разошлись, открыв острые и тощие ноги.

— Не говори, Коля… Прости меня, век того не забуду…

«Не встревай», — вспомнились Николаю сухие слова Антониды.

— Ладно, — неожиданно для себя Орехов махнул рукой. — Вставай, чего по земле елозишь! На этот раз никому не скажу. Спасу тебя, старого дурня, от тюрьмы.

Он повернулся и пошел к комбайну.

На Дону продолжались ожесточенные бои. За истекшие сутки нашими войсками было подбито сорок восемь немецких танков. По приказу командования оставлены противнику города Россошь, Лисичанск и Миллерово.

ГЛАВА 6

Кирпичными разводами стыло озеро. Зной притухал, как выгорающий костер. Истратив себя за долгий день, солнце уходило за горы. Темнели отроги Терскея, и только ледяные шапки вершин еще розовели в покатных лучах.

Скошенный массив выглядел нелепо пустынным.

Степан Тарасович докашивал последнее поле. Работы оставалось на день. Потом придется перебираться к другому току. Стряпуха соберет котлы и миски, вагончик прицепят к трактору, с комбайна снимут хедер и бестолковым табором потащатся на новый массив.

Валетка сидел на приступке вагончика, поджав босые в царапинах ноги. Конопатая голова его свесилась набок, а глаза с отсветами заката в зрачках щурились. То ли от сытного кулеша, то ли просто от тихого вечера, когда уже спал одуряющий зной и меньше стало пыли.

Вдали пели песню. Одноголосую и бесконечную. Слов нельзя было разобрать — их приглушало расстояние. Но напев доносился явственно. Он был тревожным, как шелест не по времени облетающих от засухи листьев, жалостливый, как свист ветра в разбитом окне. Песня была усталой и горьковатой.

— Девчата с плантации возвращаются, — сказал Валетка. — Христя Макогонова завела, ее голос… Раньше частушки пела, а как дядю Павла убили, мужа ейного, стала скучные песни петь…

Николай машинально кивнул. Он не мог оторваться от писем, которые ему принес Валетка. От отца и от Евгении Михайловны. Отдавая их Николаю, почтальон похвастался:

— Двенадцать штук сегодня получил… Тете Анне от Володи, учителке тоже от него. Зубовым сын ихний письмо прислал, и Димка Валовой матери тоже… А Лизке, зазнобушке своей, не прислал… Загулял, наверное. Димка до девок страсть как охочий. Из-под кепки чуб выпустит — и айда с гармошкой. Красивые, они всегда загульные.