Михаил Барятинский – Императрица Мария. Восставшая из могилы (страница 14)
– Уймитесь!
Пришлось взять себя в руки и заняться обычными утренними делами.
Когда сели за стол, Катя спросила:
– Маш, а как тебя теперь называть?
– Когда теперь? – удивилась Маша.
– Когда ты все вспомнила?
– А что это меняет?
– Ну, не знаю. Ты царевна ведь. А мы кто?
– Перестань, – резко оборвала ее Маша. – Чтобы я этого больше не слышала! Ты мне как сестра теперь! Нет здесь никаких царевен, и княжны великой нет! Была, да вся кончилась! Есть Маша, просто Маша, поняла?
«Ну да, – подумал Николай, – просто Мария. Если бы все было так просто!»
Утреннее Машино оживление вскоре сменилось грустью. Она сидела на улице, греясь под еще теплым августовским солнцем, и сосредоточенно рисовала прутиком какие-то геометрические фигуры на земле.
– Коля, ты должен мне все рассказать. Все, что видел. Ты говорил, что вытащил меня из могилы. Расскажи.
Николай отложил в сторону лапоточки, которые плел для Маши (ходить босиком становилось прохладно), и вздохнул.
– А надо?
– Надо! – Маша смотрела ему прямо в глаза.
Николай понял, что она не отступится, да и он сам не отступился бы на ее месте, и честно рассказал все, как было, не упомянув только разговоры ермаковских бойцов о княжнах и царице.
Маша сидела молча, не плакала, только побледнела. Рядом тихо всхлипывала Катюха.
– А почему ты решил заглянуть в шахту? – спросила Маша.
– Не знаю. Как будто что-то подтолкнуло!
Маша кивнула. Похоже, это объяснение полностью удовлетворило ее.
Николаю показалось, что Маша приняла для себя какое-то решение, и теперь все факты выстраивались ею в соответствии с ним так же, как нанизываются бусинки на нитку.
А потом, переполошив всех, прибежала Анька. Оказалось, прихворнула мать, и потребовалась помощь старшей сестры. Николай забеспокоился было, но Анька сказала, что ничего серьезного, так, бабские дела.
– Давай, Катюха, – торопила она сестру, – тятька на озере ждет.
Девушки ушли, и Николай с Машей остались одни.
– Погуляем, – предложил Николай, – последние теплые денечки, скоро осень.
Маша кивнула. Прихватив шинель, пошли не торопясь на полюбившееся место на берегу Шитовского Истока. Шли молча. Николай обдумывал, когда начинать с ней важный разговор о будущем, а о чем думала Маша, он, естественно, не знал. Впрочем, это быстро выяснилось.
– Коля, – тихо сказала Маша, – помнишь тот день, когда Катя ходила в Мурзинку за рыбой?
Николай кивнул. Еще бы он не помнил!
– Почему ты тогда вдруг остановился?
Николай посмотрел на Машу. Она сидела рядом, поджав ноги в носках и лапоточках, в сине-красном сарафане, надетом поверх рубашки. Крестьянская одежда удивительно гармонировала с ее чисто русской внешностью. Она наклонила голову и посмотрела на него.
«Что ты, милая, смотришь искоса, низко голову наклоня», – вспомнил Николай слова одной известной в будущем песни.
– Потому что это было бы нечестно по отношению к тебе.
– Нечестно? Почему?
– Потому что ты не помнила, кто ты; и вообще, это было бы подло с моей стороны – воспользоваться… – Он не договорил.
Маша придвинулась к нему, обняла, уперлась лбом в его лоб и, глядя в глаза, прошептала:
– Теперь я все знаю. Я – царская дочь, а ты – солдат. И это ничего не меняет. Я люблю тебя, и, пожалуйста, не останавливайся! Я умоляю тебя: не останавливайся!
И он не стал останавливаться.
Потом, когда, оглушенные всем произошедшим, они лежали рядом на шинели, Маша вдруг засмеялась.
– Ты чего? – испугался Николай.
– Знаешь, а я ведь совершенно не знала, как все происходит. Я думала, мужчина и женщина ложатся спать вместе, а потом рождаются дети. А оказывается, все так сложно и интересно! Я теперь женщина, да?
– Женщина, – подтвердил он.
– Никогда не предполагала, что это будет так.
– Как?
– Ну, вот так, на шинели, под небом и солнцем. А главное, с любимым!
– Был бы кто-то другой.
– Ты ничего не понимаешь и не знаешь! – Маша приподнялась на локте. – Сейчас царевны, конечно, не уходят в монастырь, но замужество по государственным соображениям в порядке вещей. Перед войной ходили разговоры, что нас должны были выдать замуж за четырех балканских принцев – Румынии, Болгарии, Сербии и Черногории. Нашего согласия, разумеется, никто бы не спросил. А уж о любви и разговора не шло! Зато был бы окончательно решен балканский вопрос!
Она помолчала, что-то обдумывая.
– Я не хочу, как тетя Ольга!
– Как кто? – переспросил Николай.
– Как моя тетя, великая княгиня Ольга Александровна! Ей было девятнадцать лет, как мне сейчас, когда ее насильно выдали замуж за герцога Ольденбургского. Она почти десять лет добивалась развода у папа и только в шестнадцатом году смогла выйти замуж за любимого человека. Я не хочу повторять ее судьбу!
Ничего нового для Николая Маша не сообщила. Он хорошо знал эту историю. Герцог Ольденбургский предпочитал молодой жене молодых адъютантов. В итоге великая княгиня после пятнадцати лет брака оставалась девственницей. Действительно, врагу не пожелаешь!
Впрочем, слушал Машу он вполуха, его сейчас занимало другое. Он обдумывал причину неожиданного ее напора. И в итоге решил, что это попытка перекрыть одну эмоцию другой. А так все чисто по-женски: плохое настроение – шопинг – хорошее настроение. В данном случае вместо шопинга – любовь.
– Ты замуж меня возьмешь?
Николай закашлялся.
– И как ты это себе представляешь?
– Обыкновенно, – даже удивилась Маша. – Мы обвенчаемся и будем жить.
– Где?
Маша задумалась.
– У вас в деревне. Дом построим. Ты против?
Теперь уже Николай, приподнявшись, посмотрел на Машу.
– Ага, и корову купим. Я буду рыбачить, а ты – доить. Ты доить-то умеешь? А что такое литовка, знаешь?
– Я научусь, – прошептала Маша.
– Знаешь, давай решать вопросы не все сразу, а хотя бы по мере их поступления. На самом деле не все так просто, как тебе кажется. Была царевна, стала крестьянка! Материализовалась из воздуха или сама вышла, потихоньку, из обезьянки?
Предвосхищая Машин вопрос о его знакомстве с теорией Дарвина (вопроса о творчестве Льва Кассиля он не опасался по причине отсутствия оного в этом времени), Николай наклонился к ней и поцеловал в нос. Маша фыркнула.
– Катюхи не будет дней пять-шесть, и все это время наше. Давай жить сегодняшним днем. – И он притянул ее к себе. – Я люблю тебя больше жизни.