Михаил Баковец – Не тот год II (страница 2)
— Молчишь? — усмехнулся сержант. В его руке как по волшебству появился нож. Очень знакомый клинок. Ещё недавно он принадлежал самому Хайнрику. — Слушай расклады, немчура. Ты мне сейчас всё расскажешь: кого тут ждали, когда у моста появятся твои камрады, кто это будет и какие знаки с паролями они ждут. Если вдруг решишь поиграть в героя, то просто вспомни тех, кто оказывался на твоём месте в твоих руках. Многим из них удалось сохранить свои тайны? И сам ты такой же как те немногие молчуны или пожиже будешь?
Хайнрик вместо ответа плюнул в лицо большевику.
Тот вновь усмехнулся, вытер лицо ладонью, а затем обтёр ладонь о штаны. После чего перевернул немца на живот и схватил его за ладонь.
— А-а-а! — дико заорал лейтенант от страшной боли в одном из пальцев. Прижатый к земле и крепко связанный он не мог ничего противопоставить своему мучителю. Через минуту тот перевернул его обратно, немного подождал, чтобы немец пришёл в себя, а затем кинул ему на грудь
— Это только мизинчик. Пока, — сообщил ему сержант. — Немного постругал его, как карандашик. И вот решил показать тебе свою работу. Нравится? У хунхузов научился на Дальнем Востоке. Там такие мастера встречались, что труп могут заставить кричать от боли и вспомнить лицо повивальной бабки, которая его при родах принимала…
Хайнрик не мог отвести взгляда от того, что минуту назад было его пальцем. В какой-то момент его начало потряхивать.
— … а ещё у тебя осталось девятнадцать пальцев. Или всё-таки двадцать, — вновь к нему вернулся слух. Взглянув на сержанта, он увидел, как тот смотрит ему куда-то на низ живота.
— Я расскажу. Только прошу убить меня как солдата, — просипел немец.
— Расскажешь, куда ж ты денешься, мил человек, — покивал боец. — А коли наврёшь, то тебя отволокут вон в тот лесок, привяжут к дереву возле муравейника, вспорют брюхо и оставят умирать. А это произойдёт ой как не скоро. Пару дней будешь кричать, да только шиш кто тебя там услышит. А услышат, так максимум помогут пулей в голову, так как распоротые кишки ни один доктор не залечит.
— Я всё расскажу, — повторил сломавшийся лейтенант. Вся подготовка, стальной стержень характера сломались как спичка при виде отрезанного и очищенного до кости пальца. Собственного.
— Платон Кузьмич, а не чрезмерно вы с ним? — произнёс красноармеец, который находился вместе с сержантом, когда к мосту подъехали грузовики с диверсантами, после того, как пленник сообщил всё, что знал и был утащен бойцами куда-то подальше от моста.
— Вошкаются с ним пусткай другие, а нам нужно выполнить приказ. И как я это сделаю — моё личное дело, — отрезал он. — Ты думаешь, мне самому нравиться такое вот делать? Да только или вот такой палец, или нужно превратить его всего в кусок кровавого мяса. Ломает людей не только боль, но и вид своей крови, и мысли вот тут, — он коснулся пальцем виска, — где он представляет будущие пытки. Некоторых и пытать не нужно, достаточно нос разбить, описать что с ним скоро будут делать и дать немного времени всё в голове представить.
— Он же военный. Как и мы. Не рассказал бы, так его в расход по-простому и дальше сами, — продолжал хмуриться красноармеец. — Или в плен.
— Молод ты ещё, не знаешь, что такое война, — грустно сказал сержант. — Мы благодаря этому пальцу сохранили не одну жизнь у наших. А вот насчёт военного ты ошибаешься.
— Командирскую. Нашу.
— Вот о том и речь, Ваня. Солдат, который надел вражескую форму и пробрался в тыл чтобы совершить диверсию не попадает ни под одну конвенцию о военнопленных. Он как пёс шелудивый, которого хоть палкой забей, хоть в мешке в омуте утопи.
— Товарищ капитан…
— Всё, хватит, — резко прервал бойца «сержант». — Ступай к нашим и приведи на мост семерых. А я пока пойду переоденусь. Этого в грузовик и в тыл. Нам ещё есть о чём с ним поговорить. И раскидайте десяток трупов рядом с мостом, чтобы создать видимость боя.
Через полчаса вдалеке показался немецкий дозор на двух мотоциклах. Остановившись в полукилометре, они принялись рассматривать объект. «Сержант», уже переодетый в форму Больгера, взял свой автомат за ствол и поднял прикладом вверх. Чуть поддержав так, сделал несколько движений вверх-вниз. После чего повесил оружие на плечо и принялся ждать.
Один из мотоциклов тронулся с места и вскоре оказался рядом с мостом.
— Доброго дня, камрады! — крикнул пассажир, когда транспортное средство остановилось и смолкло.
— Доброго дня, фельдфебель, — на прекрасном немецком ответил ему «сержант». — Мост наш, можете передать, что колонны могут идти.
— Яволь, — козырнул мотоциклист. Было видно с каким облегчением он выдохнул, получив ответ. Возможно, не был до конца уверен, что под чужой формой скрываются свои. Как только мотоцикл укатил обратно, «сержант» крикнул в сторону блиндажа:
— Шилов, звони на батарею, чтобы готовились встречать фашистов! Скоро появятся, гады.
— Есть, товарищ капитан! — донеслось в ответ.
Через десять минут вдалеке загрохотали моторы и гусеницы. А ещё через пять показалась первая бронетехника с крестами на броне. Танки, несколько «двестипятьдесятпервых» и грузовики, которые тащили орудия. Впереди катили мотоциклы.
Капитан и несколько его бойцов так и стояли недалеко от моста, всем своим видом демонстрируя спокойствие.
Едва первый танк приблизился к мосту, как открыли огонь замаскированные советские «сорокопятки». Снаряды били точно и зло. За несколько секунд вспыхнули четыре бронированных машины с белыми крестами.
Красноармейцы мгновенно упали на землю и очередями из автоматов уничтожили мотоциклы с их экипажами. К ним присоединились пулемёты из замаскированных огневых точек, которые принялись уничтожать гитлеровцев, посыпавших наружу из «ганомагов» и грузовиков.
Новый залп противотанковых пушек — и появилось ещё четыре чадных костра. А потом ещё и ещё. Противотанкисты били быстро и метко с двух-трех сотен метров с другого берега реки. Немецкие танки не успевали их заметить, как получали «бээр двести сорок» в борт, в корму или даже в лоб, который не всегда выдерживал бронебойный подарок на столь губительно-близкой дистанции. Если танку требовалось два попадания или три, то артиллеристы не жалели снарядов. Иногда после попадания с танков отлетали экраны, усиливающие бронирование. И следующий выстрел из пушки уже насмерть разил тяжёлую машину. На столь близкой дистанции броня немецких танков не выдерживала такой горячей встречи.
Уже через минуту после первых выстрелов «сорокопяток» среди колонны и рядом с ней вспухли разрывы от мин БМ-37. Немецким «ганомагам» и «двойкам» порой хватало близкого взрыва от мины калибром восемьдесят два миллиметра, чтобы встать и задымить. Их броня не выдерживала крупные осколки. При прямом попадании машина мгновенно окутывалась огнём и дымом, а её экипаж погибал.
Разгром немецкой колонны был катастрофический.
Всё это случилось благодаря точной информации о том, когда, где, кто и как решит захватить важный мост. Капитан НКВД Ефимов мысленно пожелал удачи тем разведчикам, которые сумели добыть столь важные данные и настолько оперативно их передать. Это по-настоящему было чудом.
Когда от колонны ничего не осталось, красноармейцы отступили, перед этим подорвав мост, не пожалев для этого взрывчатки.
По планам немецкого командования был нанесён сокрушительный удар.
Я пришёл в себя в чаще леса в яме под старым выворотнем. Хоть убей, но не помню, как здесь оказался. Последнее, что в памяти осталось, это мой бой на дороге среди горящих танков. Я уничтожал гитлеровцев из автомата, из пистолета и с помощью гранат, забирая последние у самих же врагов. Иногда останавливался на несколько секунд, чтобы нашептать заговор на М-24 или М39, после чего отправлял их в танк или броневик. Порой попадал под случайную пулю или осколок. Но кроме толчка либо слабого удара не ощущал ничего. Только одежда страдала и пару раз повредило оружие в руках. От ран меня спасал защитный заговор. Как чувствовал, что он будет кстати.
«Интересно, на сколько лет я постарел? — подумал я, когда выбирался из укрытия. — Лет десять ушло или, надеюсь, меньше? И какого чёрта меня потащило на эту клятую дорогу? Там и так уже горело всё и вся».
Оправдать своё временное помутнение ничем другим не мог, как целой кучей заговоров, наложившихся на мою тушку. Ну, и общая усталость тоже, полагаю, сыграла свою роль. Я же без году неделя, как стал магом. Думаю, и тело, и разум должны постепенно привыкать к подобной нагрузке. А я птицами командую и боеприпасы усиливаю, себе бодрости добавляю, чтобы белку в глаз бить и невидимость набрасываю. И всё это буквально в один промежуток времени. Ах да, ещё и защиту использовал, основанную на сжигании будущих лет жизни. Вспомнив об этом моменте, я немедленно посмотрел на свои руки. Боялся увидеть морщинистые, сухие и трясущиеся ладони старца.
— Хм?
Руки если и изменились, то в лучшую сторону. Ни морщинки, ни пигментного старческого пятнышка, ни малейшего тремора. Наоборот, они выглядели крепкими с гладкой кожей. Только очень грязные. Что неудивительно, если вспомнить, что я делал и где очнулся.
И тут меня пробило очередным воспоминанием. Я как будто вновь оказался на дороге. Под коленом слабо дёргающийся гитлеровец, левой рукой я задираю кверху его голову, а правой всаживаю ему в шею кинжал. При этом громко произношу заговор на приношение немцы в жертву. Когда я взял заёмную силу и энергию, обратившись к славянским богам, совсем не помню. И зачем я это сделал тоже в памяти ни-че-го не ос-та-лось. Могло меня ранить? Под заговором вряд ли или это должен был быть выстрел в упор из танковой пушки. Или я увидел, как стремительно стареет тело и прочитал заговор, чтобы откатить