Михаил Астапенко – Атаман Платов. К 270-летию со дня рождения (1753–2023) (страница 53)
К этому времени основные силы 1-й армии уже успели переправиться через Днепр. Потери русских в сражении составили пять тысяч человек, французы лишились свыше восемь тысяч. Боем у Валутиной Горы завершилась двухнедельная Смоленская операция, в результате которой пал Смоленск, и русские вновь отступили, так и не дав генерального сражения, которого так жаждал Наполеон[636].
Когда пленного Тучкова привели к Наполеону, тот затеял с ним разговор о войне и мире.
– Генерал, скоро ли Барклай даст генеральное сражение или будет все ретироваться?
– Мне неизвестно намерение главнокомандующего, сир, – ответил Тучков.
Заложив руки за спину, Наполеон нервно прошелся перед ним, потом, быстро стрельнув на него глазами, возбужденно заговорил:
– Немецкая его тактика ни к чему хорошему вас не приведет. Русские – храбрая и благородная нация, создана драться благородным образом, на чистоту, а не немецкой глупой тактике следовать. Зачем Барклай оставил Смоленск? Зачем довел этот прекрасный город до такого несчастного положения? Если он хотел его защищать, то для чего же не защищал его далее? Он бы мог его удержать еще очень долго… Императора вашего я люблю, он мне – друг, несмотря на войну. Война ничего не значит. Государственные выгоды часто могут разделять и родных братьев. Александр был мне другом и будет.
Наполеон опять замолчал, давая Тучкову возможность осмыслить сказанное. Потом, резко повернувшись на каблуках, сказал:
– Со всем тем, что я его очень люблю, понять же никак не могу, какое у него странное пристрастие к иностранцам… Как, неужели бы он не мог из столь храброй нации, какова ваша, выбрать людей достойных, кои, окружив его, доставили бы честь и уважение престолу?
И тут Наполеон перешел к главной цели своего разговора, предложив Тучкову написать письмо императору Александру.
– Я прошу довести до сведения вашего государя, я ничего более не желаю, как прекратить миром военные наши действия. Мы уже довольно сожгли пороху, довольно пролито крови, и что когда же нибудь надобно кончать. За что мы деремся! Я против России ничего не имею. О, если б это были англичане! Это было бы другое дело». – Тут Наполеон, показав себя хорошим актером, изобразил на лице страшный гнев и, сжав кулаки, продолжал: «Но русские мне ничего не сделали. Вы хотите иметь кофе и сахар, ну, очень хорошо, и это все можно будет устроить так, что вы и это иметь будете. Но если у вас думают, что меня легко разбить… Я на все готов! Но зачем же нам по-пустому еще более поливать кровь? Не лучше ли трактовать о мире прежде потери баталии, чем после? Да и какие последствия будут, если сражение вами проиграно будет? Последствия те, что я займу Москву, и какие бы меры ни принимал по сбережению ее от разорения, никаких достаточно не будет».
– Но Москва еще не вся Россия! – спокойно возразил Тучков.
Энергично оборотясь к нему, Бонапарт еще более возбужденно, с некоторым злорадством продолжал:
– Это же самое говорили и австрийцы, когда я шел на Вену, но когда я занял столицу, то совсем другое заговорили. И с вами то же случится. Истинная столица ваша – Москва, а не Петербург. Петербург не что иное, как резиденция, настоящая же столица России – Москва![637]
Он замолчал, думая о чем-то своем… Тучков, заметив это, откланялся…
По мере нарастания сопротивления русской армии и под ударами крестьян, поднимавшихся на борьбу с супостатами, французские завоеватели начали грабить и убивать мирное население захваченных губерний России. Возмущенный варварством солдат Наполеона, Платов писал Барклаю: «Долгом поставляю донести до сведения вашего высокопревосходительства необычный образ войны, употребляемый французами, приличный одним только варварам. Мало того, что они грабят селения, помещичьи дома, бьют жителей, насильничают жен их и дочерей, с священническим саном поступают немилосердно, истязают и выпытывают от них деньги.
…Не благоугодно ли будет вашему высокопревосходительству сей истинно описанный образ войны нашего неприятеля поставить на вид и известие всему отечеству; подобное извещение воздвигнет в сердце каждого праведное рвение к мщению и ревность к учинению всяких пожертвований, дабы изгнать из пределов отечества жестокосердного и несправедливого неприятеля»[638].
Барклай ответил Платову посланием, в котором приказывал призывать «обывателей к истреблению неприятельских патрулей и мелких отрядов». «Внушите, ваше высокопревосходительство, – писал далее военный министр атаману, – что дело идет об отечестве и божьем законе, о собственном имени, о спасении жен и детей»[639].
Наблюдавший за подъемом народного движения, Федор Глинка отмечал: «Настают времена Минина и Пожарского! Везде гремит оружие, везде движутся люди! Дух народный после двухсотлетнего сна воскрес, чуя грозу военную и призывал:
Подходил к концу июль. Отступление русских армий продолжалось. Атаман Платов с корпусом остановился в небольшом селении Холм. Отряды генералов Краснова и Иловайского атаман послал по обоим флангам для ведения разведки, доставления пленных и ободрения жителей окрестных деревень.
Первого августа по приказу Барклая Платов покинул Холм и двинулся к деревне Малюшки. В арьергарде шли полки Иловайского 5-го и Грекова 18-го. На следующий день, без обычных столкновений с противником, атаман прибыл в Инково, где к нему присоединились четыре казачьих полка под командованием генерал-майора Карпова 2-го. Они находились в составе Второй Западной армии и только теперь соединились с корпусом своего атамана. В тот же день Матвей Иванович выслал сильные партии казаков в сторону Рудни, Микулино с задачей обнаружить врага. Однако французов там не оказалось.
Третьего августа Платов получил предписание Барклая, в котором военный министр приказывал ему занять корпусом деревню Елисеево, чтобы облегчить положение армии Багратиона. В тот же день сильный пост казаков занял эту деревню, в которой, как и повсюду окрест, разгоралось пламя народной войны против захватчиков. То здесь, то там, на пути движения войск Наполеона вспыхивали в ночи зловещим пламенем деревни, крестьяне, вооруженные вилами, топорами, а то и просто дубинами, уходили в леса, чтобы оттуда нападать на французские отряды. Скоро пожары полыхали не только на пути движения главной армии, но и на огромных окрестных территориях. Казаки Платова теперь наблюдали, как ночами весь горизонт российского неба светился красным заревом пожаров.
Французы несли значительные потери от нападения крестьян и казачьих отрядов, которые уничтожали фуражиров Великой армии и мародеров, оторвавшихся от своих корпусов в поисках пищи, фуража и вожделенной добычи. Эти нападения и потери, которые несли фуражиры, весьма встревожили Наполеона, он вызвал маршала Бертье и приказал: «Александр, напишите генералам, командующим корпусами армии, что мы ежедневно теряем много людей вследствие недостаточного порядка в способе добывания провианта. Необходимо, чтобы они согласовывали с начальниками различных частей меры, которые нужно принять, чтобы положить предел положению вещей, угрожающему армии гибелью; число пленных, которых забирает неприятель, простирается до нескольких сотен ежедневно. Приказываю снабдить фуражиров достаточной охраной»[641].
Платов, несмотря на меры предосторожности, принятые противником, беспрерывно тревожа врага, уничтожал и брал в плен сотни вражеских солдат и десятки офицеров. И это в то время, когда его корпус значительно поредел в непрерывных схватках с французами. Ко всему, у атамана в другие корпуса русской армии забирались казаки для несения разведывательной и сторожевой службы. В рапорте военному министру от 10 августа Платов сообщал, что «в полках сих, за исключением убитых и раненых разновременно больных и находящихся в разных откомандировках и при вьюках, состоит теперь не более как по 300 человек, а в Атаманском – не более 700»[642]. Поэтому Платов просил Барклая де Толли не отрывать от своего корпуса казаков, ибо теперь, по выходе из Смоленских лесов на равнину, предстояли серьезные схватки с многочисленной кавалерией маршала Мюрата, считавшейся лучшей в Европе.
Постоянное отступление русской армии тягостно сказывалось на войсках. Очевидец этих событий русский офицер И. С. Жиркевич, будущий Симбирский и Витебский губернатор, вспоминал: «…Какая злость и негодование были у каждого на него (Барклая де Толли. –
Такими же были настроения и в провинции. «Нельзя умолчать о тогдашнем неудовольствии публики на главнокомандующего армиею Барклая де Толли, – писал в своих интересных «Записках» очевидец тех событий М. И. Маракуев. – Не имея не только сведений, но и понятия о военной науке, о силе нашей и способах неприятеля, все непременно требовали, чтоб он на каждом, так сказать, шагу побеждал неприятеля, и отступление армии нашей приписывалось не иному чему, как явной его измене»[644].