Михаил Астапенко – Атаман Платов. К 270-летию со дня рождения (1753–2023) (страница 13)
Платов – казак, но его происхождение сказывается только в некоторой простоте обращения и в недостаточности образования; впрочем, это не бросается в глаза, так какон человек совершенно беспритязательный и крайне добродушный; своим кротким характером и честностью он снискал всеобщую любовь; я редко встречала людей, которые были бы столь же услужливы, как он»[170]. В 1808–1816 годах М. М. Бакунин (1764–1837) являлся Петербургским гражданским губернатором, и Платов, уже в ранге донского атамана и европейски известного героя, неоднократно встречался с ним и его женой, которые помнили знаменитого донца со времен Персидского похода[171].
Падение Дербента принесло русским добрые плоды: узнав об этом событии, пятнадцатого июня русской армии без боя сдались сильные крепости Куба и Баку. Вскоре пали Ганджа и Хамалаки. Русский корпус двинулся вглубь иранской территории. Однако поход становился для казаков и для всей русской армии все трудней и трудней. Громады гор, нависшие со всех сторон, создавали тягостно-непривычную для «сынов степей донских» обстановку. Постоянные и неожиданные нападения неутомимых горцев и персидской легкой конницы заставляли казаков все время быть начеку. Особенно досаждал донцам неутомимый Мустафа-хан Ширванский, всегда нападавший неожиданно и быстро скрывавшийся с места боя. Платов поставил своим казакам задачу во что бы то ни стало поймать Мустафу Ширванского, и началась охота за дерзким ханом. Несколько раз донцы почти держали его в руках, но каждый раз хану удавалось ускользнуть от казаков. Поймать удачливого Мустафу позже посчастливилось только Алексею Петровичу Ермолову, который в этом походе в чине капитана командовал артиллерийской батареей.
Среди боевых будней у Платова иногда являлись свободные часы, и тогда он вместе с казаками отправлялся на охоту на диких кабанов. Однажды Матвей Иванович едва не погиб на охоте, когда громадный вепрь со страшной скоростью и яростью кинулся на него. Спас будущего графа Андриан Денисов, метким выстрелом уложивший гигантского кабана. У костра, где готовилось жаркое из убитого секача, казаки пели только что сложенную о походе на персов песню:
Русские войска с боями продвигались вперед. В один из серых ноябрьских дней 1796 года передовые конные сотни Платова вышли к селению Джевата, стоявшему в месте слияния Аракса и Куры[173]. Валериан Зубов планировал построить здесь крепость Екатериносерд и, перезимовав в ней, весной возобновить наступательные операции против персов.
Развернулись объемные строительные работы, и вскоре здесь возник городок, торговать куда приезжали купцы окрестных народов, пригоняя стада различного скота. Казаки вели разведку, обшаривая огромную Муганскую степь, доходя до Гиляна. Противника нигде не было, ибо персидский шах с войсками в это время находился в походе.
Военный успех русского корпуса был налицо: за короткий срок россияне заняли Дербентское, Кубинское, Бакинское, Казикумыкское, Ширванское, Карабахское ханства; в их руках оказался весь берег Каспия от устья Терека до устья Куры. Азербайджан лежал перед русскими незащищенным, путь на Тегеран был открыт. Императрица пожаловала Валериану Зубову чин генерал-аншефа, назначив наместником Кавказа вместо генерала Гудовича. Казалось, еще немного и россиян ждет полная победа. Но смерть Екатерины Великой 6 ноября 1796 года и вступление на престол императора Павла I, ненавидевшего братьев Зубовых и все екатерининское, прервали поход. В начале декабря 1796 года русские войска получили императорский приказ уйти из Закавказья. Шестого числа Валериан Зубов сложил с себя полномочия главнокомандующего, возвратив бразды правления Кавказом генералу Гудовичу[174]. Персидский поход, столь успешно начатый, завершился по воле императора Павла Первого возвращением персидскому шаху всех захваченных русскими войсками земель.
Казаки Платова, не понимавшие, за что они проливали кровь и терпели лишения в этом походе, с охотой вернулись к семьям на берега родного Дона.
За боевые успехи в этом походе Платов был награжден орденом Святого Владимира 2-й степени и получил уникальную саблю с алмазами «За храбрость»[175], которая сохранилась до наших дней и находится в экспозиции Новочеркасского музея донского казачества.
В годы царской опалы
Во сырой тюрьме Петропавловской,
На реке Неве, граде Питере,
Страдал-мучился млад донской казак
Атаман Матвей сын Иванович.
После возвращения из Персидского похода Платов получил разрешение побывать на родине. Но сначала с полком чугуевских казаков он отправился в Чугуев, чтобы отчитаться за формирование Малороссийского и Чугуевского полков. Тут и начались для него неприятности. Недруги Матвея Ивановича обвинили его перед начальством в том, что он якобы не выплатил казакам двух Чугуевских полков причитающиеся им за службу деньги. Платову пришлось защищаться, и на суде при Петербургском «ордонанс-гаузе» он оправдался. Император Павел Первый на приговоре военного суда начертал: «За все значущееся по сему делу, как и за консилиум, держанный в Персии (во время Персидского похода 1796 года. –
Четыре дня спустя Платов на почтовых лошадях выехал в Черкасск. Он уже предвкушал в дороге радостную встречу с женой и детьми, когда в Москве его нагнал фельдъегерь и вручил письмо генерал-прокурора князя Алексея Борисовича Куракина[176]. С тревогой в душе Матвей Иванович распечатал письмо и прочитал: «Милостивый государь мой Матвей Иванович! По получении сего письма извольте, ваше превосходительство, обратить ваш путь в город Кострому. Сие я вам сообщаю по высочайшему его императорского величества повелению. Пребывание ваше в Костроме должно быть безвыездно впредь до особого повеления. Пребываю и т. д.»[177].
И Платов, проклиная в душе сумасбродного императора, повернул в незнакомую и далекую от Дона Кострому. Такая немилость императора была полной неожиданностью для Платова, ибо по утверждению биографа и адъютанта Платова Николая Смирного «Платов при восшествии на престол сего государя имел счастье видеть его особенное к себе благоволение и милость»[178]. Тем более что с женой Павла Первого Марией Федоровной Матвей Иванович, как мы показали, поддерживал весьма дружеские отношения и мог расчитывать на ее заступничество перед взбалмошным императором.
По поводу ссылки Платову получил письмо и костромской гражданский губернатор Борис Островский. Генерал-прокурор Куракин сообщал ему: «С сим письмом явится к вам посланный от меня курьер и с ним вместе генерал-майор Платов, которому государь император повелеть соизволил жить в Костроме. Уведомляя о сем, ничего особенного о господине Платове сказать и поручить не имею, кроме наблюдения. С невыездном его в Костроме пребывании и за образом его жизни прошу меня уведомлять»[179].
В то же время на Дон, к атаману Василию Орлову, была отправлена депеша с известием о ссылке Матвея Платова в Кострому.
Поводом к такому неблагоприятному повороту в судьбе Платова, говорят, послужило подозрение Павла I в том, что популярный среди донцов генерал Платов может возбудить против него Дон. А случилось вот что…
Когда Матвея Ивановича освободили из-под суда по обвинению в растрате денежных сумм Второго Чугуевского полка, то флигель-адъютант А. П. Ратьков[180] по повелению Павла I возвратил Платову его саблю. Приняв ее от Ратькова, Матвей Иванович вынул саблю из ножен и порывисто воскликнул:
– Она еще не заржавела, она еще меня оправдает!
Испуганный Ратьков, всецело обязанный своей карьерой Павлу Первому, узрел в этом эмоциональном восклицании Платова крамольные намерения и поторопился донести об этом императору, представив дело так, будто казачий генерал собирался на Дон, чтобы взбунтовать там казаков против императора. Участь Платова была решена: вместо родимого Дона он должен был ехать в далекую и холодную Кострому. Но всего этого он тогда не ведал…
Двадцать четвертого декабря 1797 года Матвей Иванович прибыл в Кострому. Не мешкая, явился он к гражданскому губернатору Борису Петровичу Островскому, который встретил его растерянно-настороженной улыбкой. В тот же день Платов отправил послание Куракину с оправданием по всем пунктам обвинения. Однако ответа не получил.
Поселился Матвей Иванович в «доме Дурыгина на улице Павловской»[181]. Потянулись мучительно-томительные дни ссылки. Боевой генерал Платов, привыкший к обстановке походов и сражений, изнывал от бездействия и неизвестности, проводя время в нудных и однообразных беседах с в общем-то добрыми и сочувствующими его незавидному положению обитателями губернаторского дома и совершая прогулки по улицам скучнейшей зимней Костромы. Так прошла зима.
Весной 1798 года Платов уговорил робкого, но порядочного и честного, губернатора послать письмо-ходатайство генерал-губернатору князю Алексею Куракину. Поколебавшись, Островский согласился, и в тот же день отправил письмо с нарочным. «Ведая, колико вы сострадательны к несчастным, – говорилось в губернаторском письме, – то осмеливаюсь у вашего сиятельства испросить милостиво, буде возможно, позволения во утешение скорбной души Матвея Ивановича Платова, чтоб позволено было ему в некотором расстоянии от города, в селения к дворянам, известным по званию их, выезжать, ибо его всякий желает видеть у себя за хорошее, тихое и отменное вежливое обращение. Ему же сие послужит к разогнанию чувственной его усталости»[182].