Михаил Антонов – Джун Колдун (страница 3)
Новость о том, что нас выписали, была для неё шокирующей. Ситуация была непростая: ещё когда нас оформляли в больнице, родственники жены позвонили и попросили не беспокоить дочь, тем более не сообщать, что нас ждёт госпитализация и операция. Она не знала, что мы буквально в соседнем корпусе. Я по договорённости тоже молчал, хотя на душе…
Так вот, супруга очень сильно расстраивалась из-за моей холодности — что я не навещал её, не писал, не звонил. Меня тоже никто не навещал. Почти никто. Я никому и не сообщал, что в больнице. Вот только одна коллега как-то узнала и навестила. Причём, блин, привезла не фрукты или сладости, а четверо трусов, четыре пары носков и четыре футболки. Глаза предательски заблестели в тот момент — для меня это было очень важно.
И тут на мобильник поступает звонок:
— Что значит, вас выписывают?
— И тебе привет. Так совпало — у дочки гнойный мастит, прооперировали. Мы тут рядышком с тобой, в детской клинической, в отделении гнойной хирургии лежим. Вернее, уже не лежим. Вот сейчас соберёмся и к тебе забежим.
— А как ты домой? На транспорте? Там же холодрыга?
— Андрюхе позвонил, он уже подъезжает. Ладно, давай, я тороплюсь, забыл, где гардеробная. Жди нас.
— Хорошо, пока.
Девчонки, которые присматривали за дочерью, увидели радость на моём лице. Я рассказал им, что жену перевели в палату и что я, наверное, успею её навестить. На выходе из больницы, опять же в том мини-маркете, закупился фруктами: мандарины, груши, персики — набрал целый чёрный пакет. Андрюха, дружище, ждал меня. Он принял у меня пакет, так как в одной руке у меня была люлька-переноска. И мы побежали навестить супругу. Блин, боюсь сглазить — дочь, умница, ни звука, видимо, пригрелась в люльке и спала.
Супругу в этот момент навещала подружка. Жена взглянула на дочь, разревелась, а дочь всё так же спала. В общем, вручил я Андрюхе и Насте (подружке) люльку, а сам пошёл провожать до палаты супругу. Она была совсем на себя не похожа — осунувшаяся, сгорбленная. У самого слезы наворачивались. Я что-то болтал, рассказывал смешное — ту историю, как я собирал анализ мочи. В общем, демонстративно показывал, что всё хорошо, что всё будет хорошо. Чмокнул в щёчку, вручил пакет с фруктами, заранее извинился, что не смогу её навещать — так как с ребёнком буду сидеть. «А может, и приеду так же с дочерью», — приобнял.
Дом, милый дом. Первым делом помыл дочь — да по старой схеме: на правую ладонь и под кран. Переодел, накормил и положил в кроватку, которую собирал, пока жена была в роддоме. Пока всё это проворачивал, набралась ванна. Достал из холодильника чудом сохранившуюся банку пива. Блин, какое это блаженство: тёплая вода, холодное пиво и сигарета. Не удержался — закурил.
После водных процедур переоделся в чистое, завалился на диван, включил канал «Дискавери» и уснул.
На следующий день приехал участковый врач, осмотрел дочь, забрал бумажки после выписки и выписал мне больничный пока на десять дней. Попросил приехать маму — она у меня старенькая, я, так сказать, поздний ребёнок. Мне нужно было купить продуктов, памперсов и детского питания. Нашу маму выписали под Новый год. Отличный праздник получился.
За девять дней «отпуска» сразу прибавил девять килограммов веса. До рождения дочери я весил 115, а после выписки — 86 килограммов. Такая прибавка в весе меня очень сильно расстроила, и с ней надо было что-то делать. «Начну борьбу с лишним весом, пойду на прогулку. И даже знаю куда: улица Чехова, дом 18». Вышел из подъезда, прикурил сигарету.
Январский вечер окутывает город мягкой синевой, и фонари, будто золотые бусины, зажигаются один за другим. Тротуары, тщательно очищенные от снега, блестят под светом витрин, отражая праздничные гирлянды и яркие вывески кафе.
Город не спешит засыпать. Окна ресторанов светятся тёплым янтарным светом, за столиками видны силуэты людей, склонившихся над бокалами вина. Снежинки кружатся в свете фонарей, как крошечные балерины, и ложатся на плечи прохожих, не спешащих прятаться от этого волшебства.
Но даже в этот час город живёт в своём бешеном ритме. Главные улицы забиты машинами — длинные вереницы фар тянутся вдаль, сливаясь в огненные реки. Водители терпеливо ждут, а пешеходы, закутанные в шарфы, пробираются между ними, торопясь на встречи, в гости или просто домой. А снег всё идёт — лёгкий, неторопливый, превращая город в сказку.
Вот она, цель — обычная панельная пятиэтажка. По моим расчётам, квартира во втором подъезде, на первом этаже. Прошёл кружочек по придомовой территории, вглядываясь в окна квартиры, которую я предположительно определил как № 23. Свет в окне и на зарешеченном балконе не горел. Кстати, о балконе: я сразу опознал, что это самострой — изначально в панельных домах на первом этаже балконов не было.
Подъездная дверь добротная, с магнитным замком — просто так не попадёшь. Возникает вопрос: что я увидел? Ничего. Покатав этот вывод на языке, пошёл в сторону своего дома.
Больничный закрылся, вышел на работу. Там, как всегда, — болото. Совещания, видеоконференции, отчёты. Отчёты и ещё раз отчёты: творческие, нулевые, любые. Прогулки по вечернему городу прекращать не стал — дом № 18 так и манил меня тайной. Наблюдения мои показывали, что вот уже на протяжении четырёх дней свет в квартире не горит. Продолжаем.
На пятый день мне улыбнулась удача: я обнаружил, что дверь в подъезде была открыта и зафиксирована обрезком доски. Не знаю, у меня создалось ощущение, что меня приглашают. Как я и рассчитывал, квартира № 23 оказалась справа. Взялся за ручку дверного замка, нажал — с щелчком, от которого я чуть не подпрыгнул, замок открылся. Рука невольно толкнула дверь.
Передо мной открылся тёмный коридор. Свет от фонарей, попадающий через окна квартиры, создавал странные тени. С верхних этажей послышались шаги, и мне пришлось зайти в квартиру, прикрыв за собой дверь. Разблокировал экран смартфона, подсвечивая им, нашёл выключатель.
Тишина. Пахнет сушёными травами, воском и чем-то неуловимым — будто пыль здесь не простая, а вековая, впитавшая в себя шепоты заклинаний.
В прихожей — аккуратно составленные стопки старых газет, на вешалке — одинокий потёртый плащ. Полы вымыты до блеска, но в углах, кажется, всё ещё таится тень — не от грязи, а от чего-то иного, незримого.
Гостиная почти пуста: два стареньких кресла у окна, между ними — низкий столик с потрескавшейся столешницей. Но главное — банки. Десятки стеклянных сосудов, расставленных вдоль стен, на полках, даже на подоконнике. В них — коренья, засушенные цветы, пучки трав, странные плоды, похожие на сморщенные головки мака. Жидкости — мутные, янтарные, кроваво-красные — мерцают в косых лучах света.
На кухне — медный перегонный куб. Небольшой, но тяжёлый, с налётом патины и тёмными пятнами от многолетнего нагрева. Рядом — склянки, воронки, деревянная ложка с обгоревшим краем. Кажется, будто он только вчера кипел, перегоняя не то спирт, не то зелье.
В спальне — узкая кровать с жёстким матрасом. На тумбочке — очки в стальной оправе, потёртая толстая тетрадь в кожаном переплёте, ключи от квартиры, дебетовая карта «Сбербанка» и телефон Samsung C3300 — как у моей жены, только чёрный.
Какие выводы я могу сделать из всего увиденного? Мужчина однозначно не простой: травки, жидкости, перегонный аппарат на кухне… Информации явно не хватает.
Опять же дилемма: что делать с квартирой? Неправильно, что она вот так стоит незапертая. Ладно, запру квартиру, ключи и тетрадь заберу с собой.
Если вдруг хозяин жив и вернется, то я окажусь преступником — незаконно проникшим в жилище и похитившим тетрадь с ключами. А если не вернется — стану безвозмездным пользователем.
Уходя, выключил свет в квартире, оторвал кусочек от старой газеты и вставил между дверью и коробкой. Получился импровизированный сигнализатор проникновения.
Вернулся с прогулки домой.
— Я дома.
— Отлично! Как погулял? Милый, чай будешь?
— Нет, спасибо. Я к себе — поработаю.
«К себе» — значит, на балкон. Он у меня утеплён, даже радиатор отопления выведен. Места не так много, но есть небольшой рабочий стол, компьютер, офисное кресло, раскладной мини-диванчик и жалюзи — не только со стороны улицы, но и со стороны спальни.
Рядом с диванчиком — место для курения с принудительной вытяжкой. В общем, отличный рабочий кабинет.
Первая запись в тетради колдуна
«Сегодня я впервые осознал истинную природу силы, что течёт сквозь этот мир, незримая, как дыхание ночи. Она — в каждом листе, в каждом сердцебиении зверя, в тепле человеческих рук. И я научился брать её…»
Чернила на странице будто пульсируют, то темнея, то светлея, подчиняясь ритму описанной энергии.
«Жизнь — это лишь вибрирующая нить, и я… я научился её переплетать. Сначала — осторожно, с цветами, что вянут у меня на ладони, отдавая последние капли своей жизни. Потом — с птицами, с полевыми мышами. Их сердца бьются быстрее, когда я прикасаюсь, а затем затихают, отдавая мне часть себя. Я чувствую, как их тепло вливается в мои жилы, как светлячки во тьме…»
На полях — наброски: дрожащая рука, сжатая вокруг увядающего цветка, рядом — схема, напоминающая кровеносные сосуды, но с золотистыми всплесками, помеченными как «vivere» — «жизнь».