Михаил Анчаров – Записки странствующего энтузиаста (страница 38)

— Аныксим тряп-тряп, зигарга бирули, — сказала старуха.

— О чем она? — спрашивает Субъект.

— А я почем знаю? — сказал Ралдугин.

— А ты о чем?

— А я почем знаю! — сказал Ралдугин. Старуха кинула сумку на столик и заорала:

— Фрутазоны! Шампиньоны! Эклеры!

— Другое дело, — сказал Ралдугин. — Эклеры по-флотски? Или с шампиньонами?

— А пошел ты… — отчетливо сказала старуха и отвернулась.

— Другое дело, — сказал Ралдугин и воскликнул: — Тамара! Первое и второе.

Спутник старухи плотоядно улыбнулся и заснул. Улыбка у него была — как у неофашиста.

Ему снились фрутазоны.

— Господи, чего они такие злобные, — спросил Субъект.

Я только пожал плечами. Я бы сам хотел это знать.

Тут в столовую повалили артисты разных титулов и званий и приблизительно одного таланта. Они шумно и отчетливо смеялись над зрителями, которые добровольно пришли на спектакль сострадать старикам, которых сами дома сживали со свету.

Увидев иностранцев, они профессионально и хищно стали кружить вокруг.

Старуха со спутником пересела к нам.

— Вы говорите по-русски? — спросила старуха.

— Еще бы! — отвечаю.

— Почему с нами никто не говорит по-русски?

— Думают, что вам будет понятней, если орать — «твоя моя сказала» и что-нибудь из электрических песенок по-английски.

— По-американски, — сказала старуха. — По-английски — поссбл, по-американски — пассбл.

— Я не знал, — говорю. И записал. — Я ничего про американцев не знаю. Знаю только, что они говорят — хелло, бой! — и ноги на стол. И еще вертят на указательных пальцах кольты. Я пробовал — не получилось. Все время ствол утыкался в большой палец. Надо специально учиться, а зачем?

— Много вы знаете! — сказала старуха.

А те американцы, которые приезжают туристами, вообще не похожи на американцев из романов. Потому что мы в романах видим только образ. Образ жизни. А сама жизнь — это Подобие Образа и причем — отдаленное. А когда пытаются Подобие подогнать под Образ, то получается Киноартист в сценарии «Гешефт-Махер-компани», которая вот-вот его снимет с роли, потому что он перестал нравиться покупателю, извините, зрителю. А это грозит разорением прокатчикам этого небезынтересного фильма. И тогда — сливай масло.

Но я этого не сказал. Зачем нарушать зыбкую гармонию округлого ралдугинского столика.

— Почему вы нас ненавидите? — спросила старуха. — Я читала марксизм. Вы боитесь, что мы хотим уничтожить Советскую власть плюс электрификацию всей страны?

— Дать бы тебе по рылу, — говорю.

— По рылу — это в харю? — спросила она.

Я кивнул. Она записала. А я спрашиваю:

— Скажите, почему профессор Ферфлюхтешвайн продался Гешефт-Махер-компани?

— Ему надо одевать свою Гертруду. Это его жена.

— Да, я знаю… — говорю. — Знаю.

А сам думаю, чем бы мне ее уесть?.. Думаю, расскажу что-нибудь ужасное из буцефаловских времен, чтоб она содрогнулась. А заодно проверю свою идею — может, я прав, а может, нет. Но если я прав…

— Когда еще я жил на Буцефаловке…

— Это район?

— Да.

— Фешенебельный?

— Еще бы.

— «Еще бы» — это «да»?

— Ага.

Она записала. Нам принесли еду. Ее спутник проснулся.

— У нас на Буцефаловке был случай… — говорю. — Проснулся один алкаш и думает: «Эх, пивка бы!» И тут открывается дверь, и входит красавица с бутылкой пива. Алкаш пиво выхлебал. Холодненькое. И думает: «Зря водки не попросил». Открывается дверь, и входит та же красавица. Алкаш выпил и думает: «Дурак я, надо бы переспать с ней». А она тут как тут — пожалуйста. Он ее спрашивает перед уходом: «Как хоть тебя зовут?» А она ласково так говорит: «Белая горячка, сэр».

Старуха, рыча, перевела своему неофашисту.

— Оу! — сказал он и от хохота вцепился зубами во фрутазон.

Старуха за ним.

Мы сделали то же самое. Джеймс постарался на этот раз. Фрутазоны были неукусимые.

Попробуйте произнести имя «Эльвира» с полным ртом. А этот неофашист произнес.

Зубы у нас завязли в пище, мы не могли расцепить челюсти, фрутазоны торчали у нас изо рта, как мертвечина у вурдалаков, и потому наш хохот был похож на звукозапись козлиного стада, пущенную с большой скоростью.

Гармония была восстановлена. И я сказал Субъекту, когда смог:

— Вот видите?

— Я начинаю вас понимать, — сказал он.

Дорогой дядя!

После приключения с буравчиком, жизнь нашей дачи стала принимать фантастический уклон.

Было все же что-то нереальное в том, что подмосковный бревенчатый домишко, можно сказать, дача, сложен из броневых плит, а все остальные дровишки — камуфляж. Согласитесь, что такого не бывает. Не то сейф, не то дот. И, главное, не верилось, что такое можно соорудить незаметно. Бульдозеры, автокраны — что-то тут не так, думаю.

Лежим мы однажды ночью, отдыхаем, а мать моего ребенка говорит:

— Что-то мне не верится, чтобы этот тип так разочаровался в золоте, что не оставил клад. Давай поищем?

— Это можно, — говорю. — А зачем?

— Четвертая часть наша, по закону, — говорит. — Всего накупим.

— А что именно?

И мы представили себе кооперативную максимальную квартиру, дачу с максимальным участком и максимальную машину-автомобиль, чтобы ездить между квартирой и дачей — туда-сюда, туда-сюда.

— Ну это все наружные объемы, — говорю. — А чем их заполнять изнутри?

Мы стали наперегонки заполнять эти объемы изнутри и остановились только тогда, когда сообразили, что если мы купим все, что хотим, то жить нам будет негде, и нам придется снимать комнату на этой же даче. У Кристаловны.

И мы содрогнулись.

Можно было не покупать нашего или привозного промышленного барахла. Можно было, конечно, купить книги, картины, музыкальные инструменты, скульптуры и прочую культуру на дому. Но положение не менялось. Все, даже культура, имело объем.

И мы не знали, как быть.