Михаил Анчаров – Самшитовый лес (страница 16)
Я хохочу, и на нас поглядывают.
Музыка умолкает. Пары начинают расходиться. Только Катя стоит неподвижно у края пустого круга и не снимает руки с моего плеча.
Я смотрю ей в глаза.
— Так и будем стоять? — спрашиваю я.
— Подождем следующего танца, — отвечает Катя.
— Прелесть вы, — говорю я. — Вам это, конечно, говорили.
— Да.
— Кто?
— Ты…
— Что-то у меня голова кружится, — говорю я, — немножко.
— У меня тоже, — говорит Катя.
— Внимание! — громко говорит репродуктор над сценой. — Дорогие друзья! Радиоузел школы четыреста двадцать семь приготовил для вас сюрприз. Мы подобрали танцевальные пластинки по годам. Для каждого выпуска танец под мелодию самую популярную в год выпуска.
В зале начинают хлопать. Смеяться.
— Начинаем танцы всех выпусков, — говорит репродуктор. — Передаем модную песенку сорок первого года — «Рио-Рита»… Приглашаем на танец наших друзей, выпускников тысяча девятьсот сорок первого года, первого выпуска нашей школы…
Щелчок. Вступление. Тишина. Музыка. Все захлопали.
Пошла музыка. Старая, полузабытая. Печальный фокстротик, почти полечка.
— Пошли, Катя.
— Вы сорок первого?
— Да.
— Пошли.
Танцуем мы с Катей.
— Печальный джазик, не правда ли? — говорю я. — Раз-раз… раз-раз…
— Никто не танцует, — говорит Катя. — Почему?
— Раз-раз, — говорю я. — Печальная песенка.
— Алексей Николаевич, что с вами?
— Знаете, Катя, как называется эта песенка? «Не бегай по чердакам» она называется…
— Алексей Николаевич!..
— Ах, легконогая песенка… песенка вокзала… Вы замечали, что крик паровозный похож на бабий? А, Катя?
Катя молчит. Я улыбаюсь и разговариваю:
— Ах, здравствуй, Москва. Какая ты старая стала… как постарели, поблекли девочки из нашей школы… Сколько вам лет? Двадцать четвертого года рождения? Понятно… Из вашего класса пять мальчиков в живых? А из нашего двое. Вы давно демобилизовались? В прошлом году? В сорок шестом?
— …Я в сорок шестом поступила в школу, — говорит Катя. — В пятьдесят шестом закончила… Потом в институт поступила, не сразу… Какой болван придумал эту затею с танцами по годам?
— Пойдемте, Катя.
Раздаются аплодисменты. Это потому, что музыка окончилась, а мы не слышали.
— Пойдемте, Катя.
Нам хлопают со всех сторон.
— Пойдем… А куда?
Мы идем по скрипучему коридору, сзади в дверях аплодисменты гремят. Потом мы спускаемся по каменной лестнице.
— Куда мы идем? — спрашивает Катя. — Почему мы одни танцевали?
— Я покажу вам, где остальные из нашего класса, — говорю я и подвожу ее к стеклянной двери учительской. — Смотрите.
Я прикладываю руку козырьком и прислоняюсь к стеклу. Катя делает то же самое.
— Видите? — говорю я. — Они все в учительской…
— Где? — спрашивает Катя.
— Вон на доске… На мраморной, — говорю я. — Приглядитесь. Там все фамилии золотом выбиты. Весь список двух классов сорок первого года выпуска.
В лунном свете, если приглядеться, белеет доска с надписями. Но доска висит боком, и слов не разобрать.
— Вижу.
— Катя, мне пора домой… У меня завтра трудный день.
— Хорошо… Проводите меня…
— Не обижайтесь.
— Нет.
— Детка, простите меня. Я немножко сдрейфил.
— Я понимаю.
— Только сейчас понял, что мое детство и юность… в общем молодость… это уже история.
— Вы хотели о чем-то поговорить со мной серьезно?
— Я передумал, — сказал я.
Глава 6
Луна над Благушей
Вот разговор, который я записал потом со стенографической точностью.
— Можно я вам скажу… — она запнулась, — комплимент?
— Что?
— Я вот думала иногда, вот что в нашем поколении привлекательно? Вот попросту… Можно о поколении?
— Валяйте.
— Я раньше думала, может быть, вы покоряете комплиментами. И это есть. А женщине это всегда приятно. Вот вы утром сказали — плащи в грязь, под ноги… Сейчас этого не говорят. Сейчас под ноги кидают только обвертки от мороженого.
— Не в этом дело.
— Конечно. И я говорю, не в этом дело. Всему этому можно научиться. И место уступить и целовать руку. Вы целуете руки женщинам?
— Ага.
— Я так и думала. Не это действует. Знаете, что действует?