Михаил Анчаров – Как птица Гаруда (страница 67)

Высота относительна. Когда-то с вожделением глядели на фотографии небоскребов. Казалось — какие они? Как они выглядели бы в Москве? И как это, наверно, увлекательно и дико! Первое успокоение принесли пять высотных домов с острыми шпилями. Глаз плохо различает высоту. После первых десяти этажей все уже не имеет значения, небо все равно выше.

Глядя в прошлое, и то с трудом делаешь открытия и понимаешь незаметность начала сегодняшнего величия, а что будет великим завтра? В «Короле Лире» все смотрят на Лира, а сердце тянется к шуту, потому что он ни в чем не виноват…

Зотов повернул обратно.

Издалека он увидел свой одноэтажный особнячок, беленький и бледно-голубой, похожий на украинскую хатку среди домов города, и поверил, что его не сломают именно поэтому, хотя будут думать, что берегут его как памятник дворянской культуры девятнадцатого века. В этом памятнике дворянской культуры все — от фундамента до эскизов мебели — было придумано и сделано не дворянами.

Он поднялся по ступенькам крылечка, отворил хорошую дверь и в прихожей наткнулся на возню и восклицания.

— Уходи! Уходи!.. Прогоните его!.. Мама!

Зотов влез между ними, и она убежала в его комнату.

Ему было лет тринадцать.

— Давай, иди давай, — сказал ему Зотов. Он сопротивлялся и повторял:

— Она так хорошо здесь жила одна… Она так хорошо жила здесь одна…

Ну, ничего не поделаешь: Зотов запер за ним дверь.

Потом он вошел в свою комнату. На диване лежала она, натянув до подбородка клетчатый плед, и смотрела на Зотова с любопытством. Светлые влажные глаза…

— Ушел?

— А как же! — сказал Зотов.

— Все ходит… Что ему здесь надо?

Он уклонился от ее вопроса. Хорошо бы она была подкидыш: он бы тогда взял ее в потомки. Выдал бы замуж за кого-нибудь из праправнуков, и она бы Зотову родила прапраправнука.

— Почему он сказал, что ты здесь жила одна?

— Я ему так сказала.

— А кто твои родители?

— Папа тореадор, а мачеха — летучая мышь.

— Что-то до меня не доходит. Давай попроще.

— Они поют, — сказала она. — Певцы они. Только в разных театрах и разных гастролях.

— А ты — подкидыш. Ясно, — сказал Зотов. — А почему ты в мою комнату забралась?

— Чтобы он не знал, где я живу.

— А где ты живешь?

— Вообще-то я живу не в этом доме, но сейчас я живу на чердаке и в этом доме.

— Почему же на чердаке?

— Чтобы он не знал, где я живу.

Наверно, для нее это убедительно. Зотов такую счастливую рожу сто лет не видывал. Нет. Не сто. Тридцать семь лет. Тогда ее звали Валентина. Они с его сыном так и не вернулись с войны.

— У меня на чердаке фотографии и личные бумаги, — сказала она. — Архив. Часть архива я должна передать вам. Вы ведь Зотов? Петр Алексеевич?

— Говори, пожалуйста, яснее.

— Я вас выслеживаю уже шестнадцать дней. Вы ведь тоже живете не там, где живете, правда? Чтобы никто не знал?

— А кто ты такая? — спросил он.

— А разве вы не получили письмо? Мне у вас в доме сказали, что вы получили из Орши. А второе — из Костромы.

— Я дома не был уже два месяца.

— А-а… — сказала она. — Вот в чем дело.

— Ладно. Вылезай, — сказал Зотов. — Давай займемся бытом. Я еще сегодня ничего не ел. Я прямо с вокзала.

— А вы скажите ему, чтобы он ушел.

— Он ушел.

— Нет. Он за окном стоит.

— Откуда ты знаешь?

— Я знаю.

Но и он знал. Дело нехитрое. Все Зотовы настырные.

— Это мой родственник, — сказал Зотов. — Праправнук. Звать Серега-второй.

— Я знаю. Я с ним у ваших познакомилась, когда вас разыскивала. Я должна вам передать бумаги от одного человека, от моего дедушки. Это ваш старинный друг.

— А как его фамилия?

— Непрядвин.

Зотов отодвинулся подальше. Тошнотворный холод стал подниматься у него от ног до самого сердца.

— Он умер недавно, месяц назад. В Орше, — сказала она. — Я узнала ваш адрес в справочном бюро.

…Месяц назад Зотов почувствовал освобождение. Он хорошо помнит. И он окончательно решил перебраться сюда. Соседи по столику в доме отдыха спрашивали: что это вы повеселели, Петр Алексеевич? А он и сам не знал почему.

— Дедушка сказал про вас — он от меня освободился, значит, я скоро умру. Тореадор и летучая мышь от него отказались, он и я жили вместе. Деньги они не высылали, но у нас было имущество.

— Подожди меня здесь, я позвоню. Нет, — сказал Зотов. — Пойдешь со мной. Вылезай.

Она вылезла. На ней было белое платье в синий горох. Он взял ее за руку и пошел в коридор звонить.

Когда он взял ее за руку, ее ладошка трепыхнулась, устроилась поудобнее и притихла, как будто уснула, в его руке. Боже мой, вот он, дом сердца моего!

Пока он вел ее по коридору и говорил по телефону, пальцы его окаменели и высохли от неподвижности, как старые корни, будто он держал в руке не ладошку, а сердце.

— Маша, — сказал он в трубку. — Хорошо, что ты еще не уехала. У меня здесь внучка Непрядвина… Ага. Надо поговорить и все обсудить… Он месяц как помер… Как ее зовут? Как тебя зовут?

— Анастасия.

— Слыхала? Настя ее зовут.

— Сейчас приеду, — сказала Мария.

Потом он положил трубку и спросил Анастасию:

— А почему у тебя такая счастливая рожа?

— Я не знаю.

— Что там, в бумагах?

— Не знаю. Дедушка велел передать сверток и письмо. Он сказал, что вы обрадуетесь.

Она достала из-под подушки сверток и письмо. Когда Зотов вскрыл сверток, он не стал читать письмо. В свертке были его тетрадки с 1910-го по 1919 годы. И Зотов опять встретился со своей старой ненавистью, старой любовью и старой магией дедова и отцовского общения с ним. Зотов встретился с собой самим, каким он был в начале века. Он отвернулся и заплакал. Вот так.