Михаил Анчаров – Дорога через хаос (страница 7)
– Крутани ручку.
Грузовой автомобиль на дровяной склад едет, почти что по пути. Однако высадил на Садовой-Триумфальной у сада «Аквариум» – опять заглох. И видит Петр-первый Зотов афиши на тумбах – мать честная, неужто представление? Люди-то живут, а он думал, только стреляют на белом свете.
Часа через три, когда до дому и до своих, любимых, оставалось только пройти Малую Семеновскую, Зотова у Введенского народного дома окликнул Непрядвин-сын.
Ни он тогда, ни Зотов еще не знали, что Ванька-каин в непрядвинской крови повинен. Но не любил сынок-офицер всех Зотовых независимо, за ихнюю черную кость и красную кровь и за то, что он, Непрядвин, в Москве и это, стало быть, ничего, а вот что Зотов не в окопе – стало быть, изменник.
– Зотов!
Узнал, сука.
– Стой, стрелять буду!
Глупо, такой день. Петр-первый затвор передернул и остановился. Непрядвин подошел.
– Я тебя сразу узнал, гадину, – сказал он. – Дезертир… Ну-ка иди к свету. Может, это не ты?
Вышли они под фонарь у скамьи подле ворот, а тот смеется:
– Ты, родимый… Защитник отечества. Не бойся. Теперь изменять можно. Достигли.
– Я, – говорит Петр-первый, – не боюсь!
– Ага… Значит, слышал уже?
– О чем?
А он опять смеется и зубами лязгает:
– Р-революция, Р-россия, Тр-ретий Р-рим, р-раз-врат, р-раскол… Знаешь, зачем я за тобой шел? Не догадаешься, Зотов. Читал сочинение Якова Бёме, где он предсказывает грядущее? Знаю, читал… Мне покойный отец говорил.
– Умер ваш батюшка?
– Убили. Тебя не касается… Читал? Не отрицай. Я Непрядвин, ясно?
– Я вашего батюшку не отрицаю.
– У Якова Бёме про революцию что-нибудь сказано?
– Нет, – говорит Петр-первый.
– Может, ты невнимательно читал?
– Внимательно. Я читаю внимательно. От «а» до «ять».
– От альфы до омеги, – сказал он. – Отца убили у вас на Пустыре… Последним его видел твой дед. Я выяснил…
– Что вам от меня нужно, гражданин Непрядвин?
– Твой дед зазвал его… Твой дед достал ему книгу какого-то Якова Бёме… Твой дед зазвал моего отца, и его убили…
– Дед не мог зазвать, – говорит Петр-первый. – К нему сами тянутся.
– Плевал я на него… Он последний видел отца.
– Можно заявить в полицию.
– Полиции нет. Закона нет. России нет. Пустырь…
– Вы ошибаетесь, господин Непрядвин, – говорит Петр-первый, – в России только хозяева проходят…
– Верно, – говорит. – А грязь оседает. Кто был ничем, тот станем всем.
– Кто был никем, господин Непрядвин… А кто был ничем, тот ничем и останется.
– Невелика поправка, – говорит. – Из грязи в князи.
– Все князи из грязи, – говорит Петр-первый. – Господь дунул в грязь – и вот мы с вами друг друга терзаем… А все дворяне из княжьих дворовых холуев, из дворни… Почитайте господина Ключевского.
– Равенства хотите, сволочь?
– Нет, гражданин Непрядвин… Лишь избавленья от нищей тесноты хотим и полета души… Это только на земле толковище. А в небесах никому не тесно.
Непрядвин потер лоб, потом вытащил наган. Зотов вскинул винтовку. Тот, подумав, сунул наган в рот.
– Спьяну бы не надо, господин Непрядвин, – говорит Петр-первый.
Тот сунул наган в карман шинели:
– Кто этот Бёме? Жид?
– Нет, давний немец.
– Профессор?
– Нет, – говорит Петр-первый, – сапожник.
– Вонючее отродье, – сказал Непрядвин. – Летать захотели.
– Тело воняет, – говорит Петр-первый, – отмыть можно… Беда, если душа завонялась.
– Как книга называлась?.. В память отца спрашиваю.
– «Аврора»… – говорит Петр-первый.
– Как?
– «Аврора», – говорит, – Заря. С перстами пурпурными Эос.
И тут Непрядвин под светом фонаря побелел бинтом и сказал:
– Так назван крейсер, который стрелял по дворцу государя… Его спустили на воду в тысяча девятисотом году… Мы с отцом были на освящении…
И закрыл глаза.
Зотов прислонил его к скамье, но у него колени не гнулись. Так и стоял, как штанга.
А Зотов ушел. Этого Якова Бёме он не читал. Только у деда видал обложку и название – «Аврора».
Верующий ли он был тогда или неверующий, Зотов теперь не может вспомнить. Был и верующий, был и неверующий – всяко в жизни было. А только видел он тогда: если есть божье дело, то вот оно, начинается.
А впереди – морячок-парнишечка, клеши рваные, личико нищей оспой запорошено. У его радости – путь каменист лежит, у его радости – ноги в крови. Позади Пустырь проклятый, впереди – звезда по курсу. Отплыл раб, рабочий, магистр могучий, в ту землю, где человек оправдан, если мощью поделится, огнем своим, сутью своею, свободой своей.
Семнадцатый год, семнадцатый годок… Сколько бы ни рассказывать, не расскажешь. И руками будут разводить, и на счетах подсчитывать, и зубами греметь, и со слезами вспоминать, и все равно ни конца ему нет, ни краю, потому что он был равен Человеку, то есть иначе сказать – Вселенной.
Звезда моя!.. Прости меня за все, прости, если что в жизни моей не вровень было со светом твоим и обетованием. Но я стремился.
«Еще раз в жизни довелось мне встретить господина сыщика, и господина Непрядвина, и господина главноуговаривающего Гаврилова в 1919 году, и о том записываю.
Удивительно это, но место было узкое, как горная тропа, и нашим коням не разминуться, не разойтись.
Стало быть, я заглянул в замочную скважину и увидел огромную тугую спину человека, который рылся в моем комоде, и понял, что, похоже, нашей разведке амба и хана, если я не смекну, как быть.
Оглянулся я на коридорное окно – ночь, собаки лают, выстрел. Задворки складов, ящики, бочки, бутыли, корзины.
Назад нельзя, там свои уходят проходными дворами, если, конечно, квартал не оцепили. А если не оцепили, то и шуметь нельзя.
Ну ладно.