Михаил Анчаров – Дорога через хаос (страница 19)
– И на пол. Он сам сказал.
Зотов смеется. На луну глядит.
– Петя?
– Ну?
– Сыночек наш непростой растет.
– Способный парнишка… Жаль, учится плоховато. По математике никак таблицу эту не одолеет – умножения.
– Нет, Петя… он не по-людски непростой… Материнское сердце знает.
– Так ты ж ему не мать, а приемная. Или нет?
– Слушай, Петя, что скажу… Так выходит, что не мы его приняли, а он нас. В родители. Он мне послан в защиту.
– От кого в защиту?
– От всех… Не смейся, слушай, что расскажу… Давеча приходила Нюра, Васи истопникова родня… Про нее всякое говорят… Ваш брат от нее чумеет… Пусти, Петя, не надо…
– Я думал, тебе надо…
– Погоди. Ты ее не видел во дворе-то?
– Нет.
– Ну вот, – сказала Таня.
И как бы с торжеством это промолвила.
– Что – ну вот? – спрашивает Зотов.
– Не мог ты ее не видеть. Ты по двору шел, а она на тебя уставилась.
– А я при чем?
– Вот я и говорю – шел мимо и не видел ее… А не мог не видеть. Вот так она стоит, а так – ты идешь и не видел… Это ты-то? Мимо такой бабы пошел и не глянул?.. А я уж думала – семье конец. Она ведь разлучница.
– Давай, Танюша, спать, а?
– Дурак ты, Петя… А знаешь, что было-то?
– Что?
– Ты прошел, она глаза закрыла. Потом открыла, поглядела вдаль и поклонилась.
– Кому? – Он уж разозлился: лежат без толку – даром что вместе, об ерунде говорят. – Кому поклонилась? Мне, что ли?
– А никому, Петя… Ты прошел, двор пустой… Ее истопникова жена спрашивает: «Кому кланяешься? Двор пустой, кому кланяешься?»
– А она?
– «Я, – говорит, – знак видала…» И пошла со двора.
Ну, Благуша, родная! Что ни год, то сказка. Видно, и тридцатым железным ее не унять.
– Ох, слушаю я тебя, слушаю – одна дурь и болботание.
– А знаешь, куда она глядела… на пустом дворе-то?
– Ну?
– На дальнем сарае, на крыше, мальчик спал, загорал… А когда ты шел, он проснулся, и глазки сонные. Сыночек наш названый… И выходит, Нюра ему поклонилась.
Зотов даже обалдел незначительно:
– Кому поклонилась? Витьке?
Таня лежит, в потолок смотрит, а в глазах две луны плавают. Отражаются, стало быть.
– Заболеешь ты, Танька, со своими мыслями, – говорит он.
– А ты – со своими.
Кто их, баб, разберет? Чепуху говорят или нечто – это есть тайна.
И поехали они в ту дедову деревню все вместе. Зотов, Таня и Витька.
Колхоз ихний только обживался, с хлебом было туго, но им продавали.
И тогда постановили они с Таней денег за работу не брать.
– Совестно, – говорит Таня.
А он думал – спорить будет.
А через двадцать дней движок электричество дал.
Собрались уезжать, а председатель говорит:
– Так не положено, не по-людски.
Пришли они с завхозом выпить, до утра говорили, председатель свою руку гладил, которую ему в тридцатом прострелили, и все Таню благодарил: «Спасибо вам за Петра Алексеевича, за мужа вашего, выручил, и токарь, и слесарь, и сборщик, и электрик – на все руки, как Петр-первый, отработал свое с верхом».
«А женка моя сидит – майская роза».
– А у его прозвище Петр-первый, у орясины, – говорит. – И вам спасибо, что с семьей приняли. А денег за работу мы не возьмем. Нам не надо.
– Это как же? – говорит завхоз, и на председателя глядит, и Зотову: – Как же это, Петр Алексеевич?
– Я в дому хозяйка, – говорит Таня. – Мне и решать. Помещение вы нам дали, дрова дали, хлеб я из пекарни покупала, всей семьей отпуск провели, сыночек полевым воздухом подышал – и квиты.
– А знаешь, Таня, сколько бы стоило, ежели специалистов позвать? – спрашивает завхоз. – А он один управился ай нет?.. Не положено, Таня. Мы на специалистов фонды выделили. Нам утвердили.
– Как сказала – так и будет, – отвечает.
– Ну Таня! Ну человек! Ну жена у тебя, Петька! Не забудем!
Выпили крепко. «Снежки белые пушистые» пели и другие песни. Завхоз Тане руку целовал, а Таня пила – не пьянела. Вот тебе и Таня!
А утром погрузились в телегу, тронулись.
– Стой! Стой! – бежит завхоз с мешком, а из мешка гусь рот разевает: ага-га! ага-га!
– Не спорь, Таня, не спорь, – говорит завхоз. – От гостинца не отказываются. Личный мой гусь.
– Да он щиплется. Куда мне его?
– Дай! – говорит Витька. – Дай мне! – И гуся обнимает.
– Ну вот и сладились… Держи, Витька… Не забыва-а-ай!
Колеса катятся, деревня пятится. Витька дражнится: ага-га!.. Ага-га! Гусь молчит, в суп готовится. Витька в небо смотрит, как облака уносит ветер, дождю идти не велит. Вот и станция.
В Москве гусь за Витькой ходит – куда он, туда и гусь: ага-га! Привыкли к нему, дураку долгошеему, а он к людям. Гадит вот только.
– Петя, – говорит Таня. – Я его все равно есть не смогу, и Витя. Правда, Витя?