Михаил Агурский – Пепел Клааса (страница 67)

— Я иду сам, — объяснил я.

— Ах, ты сам! — заорал милиционер и принялся толкать меня в спину еще сильнее.

Александр Яковлевич Лернер кричал из автобуса:

— Они ответят за все!

Нас повезли в район метро Сокол, в отделение милиции, которое уже было знакомо ветеранам. Там нас загнали в ком­нату с железными койками без матрасов. Лидерство немед­ленно захватил Белоцерковский. Как Ленин на броневик, он влез на койку и стал вслух сочинять письмо протеста, крас­ной нитью которого было желание вернуться на истори­ческую родину предков. Не отставал от него и Перельман. Нас стали вызывать по двое. Меня позвали с Перельманом. Хотя каждого из нас допрашивал отдельный следователь, все происходило в общей комнате. В углу молча сидел полковник милиции, а сзади стоял огромный брюхач в штатском, явно большой чин. Перельман принялся жаловаться на побои и ра­зорванный плащ. Следователи начисто отрицали все!

— Это вы сами порвали.

Я озлобился.

— Я это видел сам. Хватит морочить голову. Я внимательно за всем наблюдал и вижу, что вы сами» были заинтересованы в демонстрации. Не хотели бы, так ее бы и не было.

Молчавший полковник взорвался:

— Но мы же предупреждали, чтобы вы не шли!

Вмешался брюхач:

— Хватит разводить здесь философию. Времени нет!

Уходя из отделения, я узнал, что в соседней комнате на­ходился задержанный вместе со всеми Сахаров. Через два месяца многие из демонстрантов уехали. Уехал и Белоцерковский, историческая родина предков которого оказалась не в Израиле, а в Мюнхене, на радио «Свобода».

Через месяц после демонстрации ко мне явился участко­вый, чтобы выяснить где я работаю. Я объяснил то же, что и следователям после демонстрации: внештатный референт. Недели через две меня вызвал инспектор Черемушкинского отделения милиции, который занес все сведения о моей работе и источниках заработка в протокол. Вскоре снова явился участковый и на сей раз ультимативно потребовал, чтобы я устроился на работу. В противном случае, сказал он, против меня будут приняты меры как против тунеядца. Он требовал от меня, чтобы я устроился именно в ВИНИТИ. Я объяснил, что там нет штатных референтов. По правде говоря, я работал там незаконно, так как по положению ВИНИТИ могло давать переводы только уже работающим или же пенсионерам. Тогда участковый сказал, что милиция сама обратится в ВИНИТИ, чтобы меня трудоустроили. Я сказал, что если они это сделают, то я сразу потеряю там работу.

Надо было что-то срочно предпринимать. В юридической консультации профсоюзов меня ознакомили с инструкцией, согласно которой внештатная работа сохраняет право на тру­довой стаж, и этот статус является законным. Уже во время демонстрации я стал догадываться, что существует конфликт между милицией и ГБ, и что, вероятно, милиция и спрово­цировала демонстрацию, чтобы показать, что ГБ распустило евреев. Исходя из этого предположения, я написал жалобу в милицию с копией в ГБ в расчете вызвать их столкновение, если действительно такой конфликт имеется. Если же его нет, я ничего не терял. Я, в частности, писал:

«Мне трудно поверить, что в моем случае намеренно стре­мятся создать конфликтную ситуацию, к которой я лично не стремился до сих пор по целому ряду причин. Я был бы рад убедиться, что возникшая ситуация является плодом недора­зумения, ибо, если она будет развиваться и далее, она сможет только принести вред, а не пользу интересам государства, которое призвано защищать как МВД, так и КГБ».

Отослав письмо, я позвонил в отделение милиции. Началь­ник мне сказал, что действует по команде свыше и что он еще раз проверит дело, но если снова получит команду, то цере­мониться со мной не станет.

В это время начались необычайные вещи, наэлектризовав­шие отказников. Человек пятнадцать, в том числе и меня, вызвали в ОВИР. Я уже не ждал разрешения и готовился к длительному ожиданию.

22 ноября меня принял человек с вкрадчивыми вежливыми манерами. Это и был легендарный Леонтий Кузьмич, кото­рого одни считали полковником ГБ, а другие генералом. С ним вместе с кабинете был заместитель начальника Москов­ского ОВИРа майор Золотухин, который молчал.

Кузьмич назначил день, когда комиссия ОВИРа вынесет решение по моему делу; по его мнению, решение будет по­ложительное, ибо, как он объяснил, есть понимание того, что к настоящим секретам я доступа не имел. Примерно в таком же духе Кузьмич говорил и с другими. Не всем он обещал немедленное решение, но и в таких случаях обещал внести ясность.

Дальше началось и вовсе уж непонятное. 25 ноября мне позвонил заместитель начальника районного отделения мили­ции и исключительно дружелюбно попросил извинения:

— Наши товарищи допустили ошибку. Вы же работаете внештатным референтом? Ну и прекрасно! Имеете право на стаж? Замечательно! Работайте на здоровье! Вы приносите обществу пользу. Живите спокойно и не беспокойтесь.

Но это было не все. 28 ноября раздался звонок из ГБ. Сотрудник, назвавшийся Александровым, сердито спросил меня, почему я обратился с моим письмом также и в ГБ.

— Я полагал, — соврал я (на самом-то деле я полагал об­ратное), — что между действиями милиции и КГБ есть неко­торая связь...

— Никакой такой связи нет, — отрезал «Александров», — и впредь на неправильные действия милиции следует жаловать­ся в прокуратуру. Нам бы очень не хотелось с вами встре­чаться.

Происходила схватка между ГБ и милицией. На самом де­ле число участников схватки было больше.

Я со дня на день ждал разрешения. 7 декабря я явился в ОВИР. Комната, куда меня вызвали, была полна старшими офицерами МВД. Хозяином был генерал-лейтенант Сорочкин. Золотухин был, а вот Кузьмича не было... Вообще не бы­ло людей в штатском. Сорочкин не церемонился:

— Комиссия, рассмотрев ваше дело, решила вам отказать...

— Простите, но неделю назад в этой же комнате мне было сказано, что я скорее всего получу разрешение...

— Кто вам это сказал?!

— Как кто? На вашем месте сидел человек вместе с това­рищем Золотухиным.

— Никого здесь не было!!!

Золотухин молчал.

— Как так не было?

— Ничего нам об этом не известно! — твердо сказал Сорочкин.

— А если, спустя некоторое время, на ваше место сядет кто-нибудь и скажет, что вас здесь не было? — разозлился я.

Высшие офицеры заволновались:

— Прекратите такой тон!

— Я вас не просил о разрешении. Зачем меня нужно было выводить из равновесия и внушать надежды?

Такой же фокус был разыгран с другими. Евреи решили, по обыкновению, что это игры властей с целью липший раз поиздеваться. У меня было достаточно здравого смысла и уже и опыта, чтобы убедиться, что это не игра, а схватка двух сил, одна из которых мешала другой. Кузьмич от имени ГБ в мол­чаливом присутствии сотрудника МВД Золотухина пообещал, а Сорочкин от имени заклятого врага Андропова министра Щелокова переиграл Кузьмича и даже не пустил его на за­седание комиссии.

Я понял и другое. Меня прямо провоцировали на какие-то действия. Не считая демонстрации, я еще ни в чем не участ­вовал. Раз так, решил я, буду действовать. Спустя несколько дней мне позвонил Виталий Рубин;

— Поздравляю!

— Что случилось?

— Я о твоей статье в «Нью-Йорк ревью оф букс».

— Какой еще статье?

— О книге Юрия Иванова.

— Как? Когда?

— 16 ноября. Это очень престижный журнал.

Виталий, в отличие от многих, был всегда рад чужой удаче.

Были и такие, которые воспринимали чужую удачу, как личное несчастье.

118

И голос, запрятанный в трубке,

Рассказал мне, что на Ришельевской,

В чайном домике генеральши Клеменц,

Соберутся Семка Рабинович,

Петька Камбала и Моня Бриллиантщик.

В конце декабря большая группа евреев была арестова­на на две недели за демонстрацию у Президиума Верховного Совета. Я в демонстрации, по обыкновению, не участвовал. Вдруг Веру, уже вернувшуюся на работу в поликлинику, вы­звали к главному врачу; в кабинете сидели парторг и пред­ставитель райкома партии. Ее обвинили в том, что она демон­стрировала у Президиума... Она объяснила, что не была и не могла быть там, а заодно спросила, как могло возникнуть такое обвинение, когда всех участников демонстрации арес­товали. Представитель райкома ответила, что среди участни­ков были активные и пассивные, что пассивные выкрикивали лозунги и что Вера была в их числе. Я сразу вспомнил деле­ние участников «еврейского фашистского центра», к которо­му якобы принадлежал мой отец, на активных и пассивных...

Узнав об этом, я немедленно пожаловался в райком, требуя ответа, по чьей вине Вера явилась объектом провокации. Ме­ня пожелал принять заведующий отделом агитации и пропа­ганды Олег Книгин. Несомненно, что вся эта история была очередным проявлением борьбы за кулисами. Книгин, высо­кого роста, длиннолицый мужчина, мог бы считаться краси­вым, если бы не явный отпечаток природной тупости. Я пря­мо сказал Книгину, что провокация исходит не от КГБ, а от МВД. Книгин соглашался, что провокация имела место, но исходила от... сионистов. Книгин не был подготовлен к разго­вору и обо мне знал мало, но все же кое-что знал. В частности, он знал, кто мой отец. У меня создалось впечатле­ние, что его некомпетентность объяснялась тем, что райком сотрудничал не с ГБ, а с милицией, у которой не было нужной информации.

119

Жорес Медведев, близкий приятель Вали Турчина, спро­сил, известно ли мне, кто такой Гробман. Я знал о выступ­лении Гробмана как поэта на заседании «Синтаксиса» в на­чале 1960-го. До меня доходили слухи, что Гробман стал художником, но я его никогда не встречал. Я знал, что он уехал в 1971 году в Израиль. Оказалось, что Гробман опубли­ковал статью в «Джеруазалем пост», в которой обвинил Сол­женицына в антисемитизме. Жорес собирался писать ответ Гробману, но я считал, что будет гораздо лучше, если ответ будет написан сионистом. Жорес согласился. Я послал ответ в «Джерузалем пост». В апреле 1973 года ответ был опуб­ликован — моя первая статья в израильской печати, причем в газете, в которой мне суждено было сотрудничать.