Михаил Агурский – Идеология национал-большевизма (страница 50)

Все же Дмитриевскому не удается скрыть антисемитский подтекст, который открыто выступает у него лишь в следующих книгах и статьях. Признавая сильный рост антисемитизма в СССР («значительнейшая часть партии антисемиты»; с. 181), Дмитриевский называет это явление «нездоровыми инстинктами», но, признавая Сталина «большим националистом», он в то же время характеризует Троцкого как «чужого России человека», причем России нынешней и будущей. «Для нынешней он слишком европеец, для будущей — слишком коммунист и люмпен-пролетарий», «Как для Троцкого Россия и русский народ — только объект и только пушечное мясо, так то же для Сталина Европа и европейские массы» (с. 197). Дмитриевский как будто бы осуждает за это Сталина, но это осуждение выглядит очень двусмысленным. Так, по его словам, «основная, коренная неправильность политики Сталина заключается именно в противопоставлении России как особого мира, духовного и физического. Западу» (с. 201). Но это обвинение звучит для русского националиста скорее комплиментом, и Дмитриевский это хорошо понимал. Он создает вокруг личности Сталина трагический ореол. Тот, оказывается, окружен хищными врагами, он обреченный человек, «он умрет вместе со своим делом» (с. 201). Все это можно было бы воспринять как одностороннюю похвалу, но есть место, казалось бы, заставляющее в этом усомниться. Дмитриевский здесь говорит о Сталине как о «гениально-ограниченном человеке, гениальной посредственности» (с. 193). Впрочем, слово «гениальный» здесь присутствует, и поэтому вся оценка личности Сталина также очень двусмысленная.

Но настоящим апофеозом Сталину оказывается вторая книга Дмитриевского. Здесь утверждается, что карикатурное представление о Сталине как о моральном уроде и идейном ничтожестве создано в основном Троцким. На самом деле Сталин выдающийся государственный деятель, стойкий и мужественный борец за русское национальное дело, возглавивший едва ли еще не до революции ту часть большевистской партии, которая никогда не отрывалась от родной почвы в противоположность эмигрантской части партии, которая и по своему национальному составу не была русской. «Задолго до революции, — говорит Дмитриевский, — начался спор меж аристократами движения и его черной костью» (с. 89). Ленин, по словам Дмитриевского, ценил Сталина выше всех, а тот был его верным учеником, хотя отнюдь не слепым последователем. Далее с большой похвалой говорится об участии Сталина в гражданской войне, особенно в обороне Царицына. Интересно, что Дмитриевский всячески старается подчеркнуть русское происхождение ленинизма, говоря, что его традиции восходят к Ткачеву и Нечаеву. Марксизм же в ленинизме не более чем методология. Интересно, что Дмитриевский подчеркивает то, что он называет «русско-азиатским мессианизмом» Сталина. Здесь, по-видимому, чувствуется влияние евразийства. На сей раз Дмитриевский выступает как открытый антисемит. Повторяя свои резкие нападки на Троцкого, он замечает, что вокруг него «группировалась не русская и не азиатская часть партии» (с. 267). «Троцкому на Россию как таковую было наплевать... Троцкий был и есть западный империалист наизнанку» (с. 268). Но далее следует гораздо более недвусмысленная характеристика этой «не русской и не азиатской части партии». (Дмитриевский считал Красина и Луначарского евреями.) «И Красин, и Зиновьев, и Луначарский, и Губельман, и тысячи других служили режиму Октябрьской революции. Они налипли на тело новой государственности, как мухи налипают на сладкий пирог. Не верили, ненавидели — и все-таки служили. Ибо ненавистная революция ненавистного народа дала им жирные куски, почетные места» (с. 271). Однако отношение к евреям у Дмитриевского как будто бы не носит погромного характера. Он защищает идею утилитарного использования евреев и критикует белое движение (которое в целом очень хвалит) за еврейские погромы. Его вожди, по словам Дмитриевского, «не понимали... что большая часть евреев, особенно еврейской буржуазии, являлась и является при умелом и либеральном к ним подходе очень полезным и важным для русского национального дела слоем» (с. 199). И здесь Дмитриевский создает вокруг Сталина трагическую картину обреченности. Ему, говорит он, «не дано войти в будущее. Он падет на его пороге... Он обречен, как был обречен Робеспьер» (с. 24-25). «Сталинская система есть переходный этап... сталинская система есть полная подготовка цезаризма» (с. 15).

Быть может, наиболее интересной частью данной книги является ее предисловие. Это настоящая программа русского национал-большевизма с призывом создания новой тоталитарной партии и с резкими, хотя и слегка прикрытыми нападками на мировое еврейство, которое символически называется то «мировым мещанством», то «антинациональными кругами капитала», то носителями «антинациональной мысли». «Это они, — говорит Дмитриевский, — пытаются угасить все национальное — стереть лицо каждого народа, заменить его плоской маской интернационализма. Это они пролагают дорогу коммунизму-марксизму» (с. 17).

В следующей книге Дмитриевский идет еще дальше. Он провозглашает необходимость «Великой Национальной Революции Русского народа», но эта революция им вовсе не мыслится как устранение Сталина и его группы от власти. Напротив, он всячески намекает на то, что Сталин может сохраниться у власти и после революции несмотря на то, что политическую систему будущего он называет «народной монархией».

Историческая трактовка русской революции приобретает здесь еще более зловещий характер, так что создается впечатление что автор лишь тактически распределил нарастание антисемитских мотивов от книги к книге. Описывая тяжелую жизнь русских рабочих до революции, он говорит, как в «убогих комнатах при колеблющемся свете свечи или керосиновой лампы бледные, изнеможенные люди с суровыми лицами подвижников просиживали бессонные ночи над грудами книжек... В тех же комнатах снаряжались зловещие бомбы. И те же люди по утрам, как на прогулку, выходили с тяжелыми свертками под мышкой, стояли часами, ждали, пока не зацокают по гулкому торцу копыта правительственной кареты... Взмахивали рукой, убивали, умирали.

В эти комнатки тоже проползла золотая («золотой» в словаре русских черносотенцев всегда означал «еврейский») змея капиталистического интернационала. Туда пришли, втерлись, стали там распоряжаться темные иноземцы, международные авантюристы, наемные агенты капитала, надевшие маску народных и революционных идей. Принесли с собой чужеродные идеи, принесли марксизм, это новое евангелие капиталистического порабощения, подменили лозунги национальной и общечеловеческой освободительной борьбы лозунгами борьбы классовой и антинациональной. Стали организовывать революцию по-капиталистически, как фабрику, вложили большие средства, разделили труд, рационализировали разрушительную работу. Так подчинил себе золотой интернационал и людей русской народной революции, отравил их своей ложью, сделал их своим орудием. Когда революция произошла, было трудно в пестрой толпе, начавшей распоряжаться телом России, отличить русского народного революционера от наймита антинационального капитала, созидателя новой России от разрушителя всего русского» (с. 8).

Дмитриевский вновь подчеркивает, что под давлением русской национальной стихии советская власть становится все более национальной. «Люди революции, даже на верхах власти, под давлением народа и его жизни постепенно все больше начинают сознавать себя русскими и националистами» (с. 12).

Уже Ленин будто бы оставил «наметки» программы русского национал-социализма с полным отречением от марксизма. Дмитриевский высказывает уверенность в том, что «Кремль, колыбель и святыня нашей земли, станет опять центром великой империи русского мира» (с. 13). В новой книге еще одним героем борьбы против еврейского засилья оказывается Молотов, который мыслит «по-русски» и которого троцкисты ошельмовали как «усидчивую посредственность».

Далее следует интересная рационализация бюрократизации партийной жизни в СССР. По словам Дмитриевского, концентрация власти в руках секретариата ЦК была необходима в целях борьбы с инородцами. Молотов сплотил вокруг Сталина «людей, которые... инстинктивно стремились преодолеть и в себе, и в жизни марксизм (его воплощение они видели в Троцком и окружавшей его мрази) и на место его антинациональных тенденций поставить интересы русской нации и русского государства» (с. 127). «Это Молотов, — говорит Дмитриевский, — создал из партийного аппарата ту страшную силу, какой он является еще и сейчас. Так было нужно, ибо те, с кем боролись, старая марксистско-интернациональная клика, они занимали все командные посты в государстве, преобладали и в высших коллективных органах партии. Победить их можно было, только подчинив партийному аппарату государство — и уничтожив в самой партии «демократизм», поставив в ней волю генерального секретаря и его ближайшего окружения выше воли коллективных органов, т. е. олигархии интернационалистов. Все это удалось потому, что было исторически необходимо. Это было начало перевода революции на национальные рельсы» (с. 128).

Дмитриевский также тепло говорит об Андрееве, Ворошилове, Менжинском, Орджоникидзе и других нееврейских лидерах партии. О Бухарине уже после его политического поражения Дмитриевский загадочно говорит, что тот, «несомненно, человек, который скажет еще большее слово в будущем — если его, конечно, не убьют» (с. 288). О бывшем активном члене, оппозиции Николае Крестинском тепло говорится: «Русский, русский до мозга костей человек!» (с. 256).