Михаэль Брюннер – На танке через ад (страница 27)

Если подумать о том, насколько быстро немецкие солдаты во время войны (смотри у генерала Шёрнера), особенно на ее последнем этапе, когда особенно процветал террор, развязанный убежденными нацистами, могли попасть в сети полевой жандармерии с последующим расстрелом или повешением, то американский плен мог считаться счастливым выходом.

Ежедневно и даже ежечасно прибывали новые солдаты, так что в лагере, который охраняли один-два американских солдата, вскоре насчитывались тысячи пленных. Еды мы сначала не получали. Приходилось ходить и просить у местных жителей. А что они могли нам дать, когда и самим им нечего было есть. По крайней мере, погода была хорошая. Из имевшегося материала мы построили себе убежище. Для этого мы повалили на землю четыре столба, положили на них доски, сверху накрыли толем, который придавили по углам камнями. Там мы жили и ждали, что будет дальше. Рядом с нами расположились солдаты СС, у которых был большой брезент, который они положили на столбы вместо толя. И в лагере для военнопленных эти элитные войска не отказались от приказов и стойки «смирно». Каждое утро в шесть часов раздавался свисток, и эсэсовцев будили криком «Подъем!». После построения они начинали бегать туда-сюда, шуметь и стучать: из имевшегося материала солдаты СС должны были построить хороший дом. Въевшаяся в них муштра полностью сохранялась в плену, и ни один солдат СС не мог или не хотел от нее освободиться. Несмотря на плен, все они продолжали держаться вместе. Ни один из них не отошел от других, чтобы присоединиться к нам, «лентяям». Мы же просто дремали, поскольку без питания необходимо было по возможности беречь силы и стараться слишком много не двигаться. Хотя нам досаждал шум и стук, мы вскоре от этого получили выгоду. По первому приказу американских солдат в лагере для военнопленных мы должны были поднять вверх голую левую руку, чтобы те могли проверить наличие или отсутствие татуировки. Тех, в ком по вытатуированной группе крови определяли солдат войск СС, американцы перевели в особый лагерь для эсэсовцев. Но те уже успели построить дом. Когда их увезли, над нашим лагерем разразилась гроза, мы, конечно же, покинули наше примитивное убежище и перебрались в прочный деревянный дом.

ОСВОБОЖДЕНИЕ — ДОРОГА ДОМОЙ СО СТРАХОМ И СЧАСТЬЕМ

17 мая 1945 г. американская охрана зарегистрировала нас на основе наших солдатских книжек. Американский врач осмотрел пленных в лагере. Для этого нам пришлось построиться голыми. Сначала он снова проверил у всех наличие татуировок под рукой, которая раньше эсэсовцам давала привилегированное положение, а теперь становилась признаком их дискриминации. Затем он карандашом у каждого поднимал половой член, критически осматривал. После этого у всех сняли отпечатки пальцев, и мы наконец были готовы к освобождению.

21 мая 1945 года я получил справку об освобождении, и вместе с другими солдатами меня посадили в грузовик. Эти грузовики, за рулем которых чаще всего сидели цветные водители, отправлялись в Штутгарт, Нюрнберг или Франкфурт. Выбирать предоставлялось самому. Так как я хранил свой чемодан с гражданской одеждой в Тутлингене, то я поехал в Штутгарт. Когда садились в кузов автомобиля, один американский солдат показал взглядом на мои часы. Я подумал, что он их хочет у меня отнять, и сказал:

— Но, сэр.

Ответ был внезапным: он по-ковбойски врезал мне прямой в подбородок. Растерявшись, я сунул ему часы под нос, но они ему больше были не нужны. И я, как побитая собака, но при часах смог залезть в кузов. Поездка проходила по автобану, так как по другим дорогам нельзя было проехать из-за взорванных мостов.

На второй день пути наш грузовик с отпущенными из плена солдатами добрался до Штутгарт-Дегерлоха.

— Мне надо в Тутлинген, там у меня чемодан с гражданской одеждой, поэтому мне в Штутгарт не надо, — сказал я друзьям. — Я сейчас спрыгну, бросьте мне мою сумку!

Когда грузовик затормозил перед поворотом, я спрыгнул и поймал брошенную мне сумку. Через некоторое время я уже сидел в трамвае и ехал в Эхтердинген. Как и все отпущенные солдаты, я давно уже снял с себя все свои регалии — череп с костями, погоны, знак государственной принадлежности, орденскую ленту, знаки за танковый бой и за ранение. Моя скромная танкистская куртка с брюками навыпуск походили скорее на лыжный костюм. Но, несмотря на это, во мне издалека узнавали отпущенного солдата. В трамвае один «коллега» меня сразу же спросил:

— У тебя есть французское отпускное свидетельство?

— Нет.

— Тебе надо обязательно получить французское свидетельство, иначе тебя во французский плен заберут марокканцы, а они довольно плохие парни.

— Где можно получить французские документы?

— Во французской комендатуре в Штутгарте.

Естественно, я огорчился, что еду в противоположном направлении:

— Черт возьми, спрыгнул раньше времени с машины, ведь мог на ней доехать до Штутгарта!

Когда трамвай остановился, я пересел и поехал в обратном направлении. Я вскоре нашел французскую военную комендатуру, и вежливый, говоривший по-немецки французский офицер сразу же на обратной стороне моей американской справки поставил желанный штамп с дополнительной надписью по-французски: «Разрешено возвратиться к себе домой». Извиняясь, он еще заметил:

— Вы же не можете требовать, чтобы марокканцы понимали по-английски.

Я кивнул, соглашаясь, а он продолжал:

— Вам не повезло. Только что сюда подъехал американский грузовик с отпущенными немецкими солдатами. Те, которые хотели отправиться во Фрайбург, смогли пересесть во французский грузовик и отправиться во Фрайбург.

С чувством досады и огорчения на то, что я раньше времени выскочил из машины и не смог использовать прямую попутную машину до Фрайбурга, я покинул комендатуру. Я снова сел в трамвай и поехал в Ехтердинген, а оттуда — в Шустерс Раппен.

Швабские крестьяне, которых я встречал по пути, были необычайно гостеприимны. Почти из каждого дома меня окликали:

— Вы — отпущенный из плена немецкий солдат?

Я отвечал утвердительно, и после этого обычно следовало приглашение зайти в дом. Я заходил, и после сердечного приветствия меня сажали обычно за стол, ставили передо мной полную тарелку еды, а потом еще давали в сумку продуктов на дорогу. Так, я смог у одного крестьянина переночевать. А на следующее утро вдали увидел Бург Гогенцоллерн. В полдень я оставил его уже слева от меня, а к вечеру его еще можно было увидеть, но уже далеко позади. Я так медленно продвигался вперед потому, что шел осторожно, потому что, несмотря на мои французские бумаги, я не был уверен, что марокканцы дадут мне пройти. Больше рисковать я не хотел. Из-за того, что в каждом местечке стояли марокканцы, мне приходилось далеко обходить каждый населенный пункт. Один раз в лесу я наткнулся на двух французов. Я испугался, сердце забилось, и я прыгнул в сторону в кусты. Они, к счастью, меня не видели и не слышали. И так я шел дальше до Тюбингена. Там, на дороге, мои документы проверил французский офицер и разрешил мне идти дальше. На третий день я дошел до Тутлингена, нашел там отданный на хранение чемодан и переоделся в гражданскую одежду. В конце пути меня даже на служебной машине подвез до Фрайбурга французский фельдфебель. Во Фрайбурге я узнал, что отпущенные солдаты, ехавшие со мной и севшие в Штутгарте в грузовик, на который я не попал из-за своей поспешности, еще на полгода попали во французский плен. Так на самом последнем этапе мой ангел-хранитель еще раз улыбнулся мне. Я пережил войну и счастливый вернулся домой!

После регистрации во французской комендатуре, а потом в немецкой служебной инстанции во Фрайбурге мое солдатское существование завершилось.

После войны каждый солдат, вернувшийся домой здоровым, чувствовал, что ему снова подарили жизнь. Дарили ее тысячу раз. Позади остались страдания, разрушения и несправедливость, которые мы несли миру, из-за чего действительно духовно погибла часть молодого поколения и стыдилась того, что была немецкими солдатами.

8 мая 1945 года стал днем полного поражения и жалкого состояния побежденных. Бесчисленные беженцы и изгнанные потеряли свою родину, и как раз многие из моих товарищей по 24-й танковой дивизии больше так и не смогли вернуться в свою родную Восточную Пруссию. Но с 8 мая 1945 года мы освободились от тяжести войны и от многочисленных принуждений Вермахта. Теперь можно было наконец снова взять свою судьбу в руки и самому решать, что делать. Оглядываясь на пережитое во время войны, осталось очень сильное желание, чтобы ни мы, ни последующие поколения никогда больше не переживали такого ужасного времени.

Петер Бам писал о конце войны:

«Вспомните сегодня, спустя почти человеческую жизнь, о перемирии 1945 года, о том первом, что можно было увидеть, как мы, побежденные, счастливо взглянули на небо, с которого больше не падали бомбы. Мы живы. Тиран мертв».

ВЫЖИТЬ — ЧТО ЕЩЕ. АНТИТЕЗА ЖИЗНИ НА ВОЙНЕ

После войны с приходом «нулевого часа» произошел явно ощутимый поворот в жизни людей в Германии. Особенно трудно пришлось отпущенным из плена профессиональным солдатам. Бывшие офицеры снова сидели на школьной скамье, а бывший главный фельдфебель, имевший столько власти, потерял свою ферму в Восточной Пруссии и вынужден был зарабатывать себе на хлеб тяжелым трудом на стройке. Не каждый смог так резко, без привилегий, которые несли с собой должностные отличия и награды на форме, перейти к простой и совершенно обычной жизни. Однако все получили драгоценный шанс свободы, как писал Рихард фон Вайцзекер. Язык военных был забыт.