Михаэль Брюннер – На танке через ад (страница 15)
Р. Хинце написал об этом дне боев:
«На стыке 258-пехотной и 3-й горнострелковой дивизий танки противника совершили прорыв, который привел к временному кризису на этом участке. Сразу же выделенные для контратаки части 24-й танковой дивизии устранили опасность, подбив 27 танков противника».
Офицер оперативного отдела штаба дивизии подполковник Х. Х. фон Кристен после войны рассказывал мне о перехваченной 25 декабря русской радиограмме:
«Немцы сегодня идут пьянствовать. У них сегодня Рождество».
Мы теперь должны были вести бои на Никопольском плацдарме во время суровой русской зимы, при ледяном ветре. Наше зимнее обмундирование состояло из зимних маскировочных костюмов с капюшонами. Они были на вате, и их можно было выворачивать и носить на белую или на серо-зеленую сторону. Хотя они в некоторой мере защищали от холода, мы все равно часто мерзли. Поэтому в передышках между боями я просил механика-водителя: «Запусти мотор и дай газу!» Тогда я снимал свои кожаные сапоги (на свой размер валенки я получить не смог) и ставил их для прогрева на выхлопную трубу. Внутренность танка мы согревали мощной бензиновой паяльной лампой, снабженной воздушным насосом и дававшей сильное пламя. Во время боев нас, солдат, не наказывали больше за грязный воротник рубашки или испачканную куртку. И даже не обращали внимания на то, что одежда от головного убора до брюк, особенно по сочетанию, уже не соответствует уставу. Как показывают многочисленные фотографии, теперь сам солдат определял, носить ли ему куртку на зеленую или на белую сторону, черную куртку с пуловером или без него, тиковую куртку с маскировочными или черными брюками, ботинки на шнурках или сапоги, пилотку или танковую шапку, серую, зеленую или черную рубашку, или как было в моем случае — пистолет или фотоаппарат. Когда мой эскадрон в Никополе по приказу командира выехал специально для фотографирования, то я вынул фотоаппарат из кармана униформы, где обычно находился пистолет. Никто из многочисленных начальников, присутствовавших на фотографировании, включая строгого главного вахмистра, не спросил меня, где мой пистолет. Но когда надо было представляться по случаю убытия в отпуск, приходилось приводить обмундирование в порядок.
Из-за многочисленных боев в наших танках Pz IV, значительно более капризных, чем русский Т-34, возникало много неполадок. Приходилось все чаще заказывать запчасти. Командование необходимого числа не давало. Наш главный фельдфебель думал, как можно преодолеть эту нищету на запчасти. Тогда он вспомнил о старом, зарекомендовавшем себя в веках методе подкупа. Он отправил технически подготовленного вахмистра-радиста с пятью сопровождающими солдатами в Магдебург, в управление вооружений сухопутных войск. Но они ехали за запчастями не с пустыми руками. Главный фельдфебель нагрузил их таким количеством коньяка и шампанского, которое присылали в наш обоз из Франции, которое они могли унести. Таким образом, весь их багаж состоял исключительно из алкогольных напитков. Когда команда вернулась, она не только привезла с собой три вагона запчастей, но и несколько новых танков. Главный фельдфебель, гордо выпятив грудь, докладывал командиру полка о получении большого количества запчастей и о новых танках.
Ответ командира полка оказался пророческим:
— Обер-вахмистр С., мы достаточно давно знаем друг друга, и сейчас я скажу вам: если дела обстоят так, что теперь уже не Главное командование Вермахта выделяет нам танки, а вы покупаете их за шнапс, то войну мы проиграли!
Мой танк — теперь 1244 — в боях под Никополем неоднократно получал попадания и останавливался. Однажды снаряд ударил в наклонную переднюю броню и не причинил вреда. В другой раз, 16 января 1944 г., во время налета «швейных машинок», во время которого русские бельевыми корзинами бросали мелкие бомбы, отчего многие гренадеры, шедшие рядом с нашими танками, получили ранения, одна бомба попала точно в середину нашей пушки.
У экипажа было впечатление, что он сидит в центре самого взрыва: грохнуло со всех углов, огромное количество искр осветило внутренность танка. Но действие, произведенное на нашу пушку, было небольшим: едва заметная вмятина была единственным повреждением. Однако пришлось менять пушку и на некоторое время отправляться в тыл. Мы снова могли немного отдохнуть.
Во время короткого пребывания в мастерских экипаж 1244-го смог снова хорошенько выспаться, и у меня было время, чтобы писать. Своей матери о последних боевых днях я сообщал:
«Два дня русская артиллерия била по нам как бешеная. Можно было радоваться, что, по крайней мере, сидишь в танке, так как снаружи летело полно осколков».
Там же следовала приписка, что я уже «целую вечность» (с 12 декабря 1943 г.) не получал почты. Родина в ужасные дни войны всегда оставалась точкой опоры. Если не было писем из дома, то не хватало чего-то такого, обо что можно опереться. Впадали в депрессию. Так, через 5 дней я написал письмо с новым упоминанием о том, что жду почту с 12 декабря 1943 года (и Рождества), которое звучало с настоящим разочарованием.
ОТСТУПЛЕНИЕ ИЗ-ПОД НИКОПОЛЯ
Никопольский плацдарм наша дивизия обороняла словно пожарная команда, контратакуя постоянно на тех участках, где «горело». Поэтому русским прорваться так и не удалось. Но вдруг 23 января 1944 года нам приказали покинуть Никопольский плацдарм. Дивизия пересекла Днепр и погрузила танки на поезд, чтобы потом двое суток ехать в направлении Умани. Внезапное снятие дивизии с Никопольского плацдарма было сделано для того, чтобы мы пробили образованное русскими кольцо окружения под Черкассами.[11] Мы быстро погрузили танки в эшелоны, но русские тоже наступали очень быстро.
ПО ШОССЕ НА ПОВРЕЖДЕННОМ ТАНКЕ
После выгрузки мы двинулись по шоссе (3 февраля 1944 г.), но вдруг наш танк с визжащим звуком свернул в сторону. Мы сразу поняли, что сломалась бортовая передача. Неспособные двигаться, мы двое суток простояли на дороге, пока нам наконец не помог проезжавший танк, дотащивший нас до деревушки поблизости от Тишковки, где мы поставили танк между двух домов. Поскольку нам было нечего есть, то мы сначала прикончили наш танковый неприкосновенный запас, употреблять который можно было только в чрезвычайном случае. НЗ был рассчитан на трое суток и состоял из банки свиной тушенки, сушеных овощей, хлебцев, смальца, шоко-колы (шоколада с кофеином), 100-граммового кубика, спрессованного из молотого черного кофе и сахара в отношении 6:4, и походного напитка. Для бойца это чудесная еда!
Поскольку пища во все годы войны играла доминирующую роль, я еще очень хорошо помню истории, ходившие среди солдат о еде фельдмаршала фон Манштейна: «У Манштейна обычно только сливочное масло, но когда к нему приезжает фюрер, — то у него на столе только маргарин».
И действительно, там могло быть что-то такое. Это подтверждает и Г. Науман, который в чине майора состоял при фон Манштейне офицером связи и рассказывал о питании в его штабе. Там можно было услышать такой диалог. Полковник спрашивает майора:
— У вас есть человек, который мог бы сбегать в офицерский буфет?
— Да, конечно.
— Скажите, чтобы взял бутылочку шампанского, у меня такое похмелье, видит Бог!
А обед в столовой командующего ординарцы сервировали как в первоклассном ресторане: начинали с супа, потом — главное блюдо, затем — десерт. А на дижестив ординарцы на серебряных подносах подавали коньяк и сигары. Особо примечателен подарок фельдмаршала фон Рундштедта из Франции, который в форме кича прислал устрицы на льду. Манштейн отблагодарил его бочонком икры и коньяком.
Посылки отправляли специальным самолетом на расстояние «всего» 3500 километров.
После короткого отдыха мы поехали за продовольствием. Командир и экипаж 1244-го танка на попутных машинах поехали в ближайший городок Новоархангельск. На пункте продовольственного снабжения (такие располагались в каждом крупном населенном пункте) мы получили сухой паек. К нашей радости, мы там снова нашли солдатский санаторий и медсестер. В той обстановке сестры, как и любые женщины, воспринимались всегда симпатичными и привлекательными. Немного пробудились эротические чувства. Но встреча с сестрами была очень короткой, а без любви для молодого неопытного в этих вопросах бойца секс был немыслим. Местечко, где мы квартировали, располагалось почти в 20 километрах от городка, но по дороге было сильное движение, поэтому мы регулярно на попутных грузовиках, легковушках или мотоциклах ездили в санаторий, а вечером возвращались назад.
Так мы ездили почти четыре недели. Там, у солдатского санатория, я смог сфотографировать командующего 8-й армией генерала Вёлера, которому тоже очень понравился солдатский санаторий. Он, как и мы, солдаты, был там частым гостем. Нас, танкистов, он спросил, из какой мы части:
— Из 24-й танковой дивизии!
— Очень известное подвигами, сплоченное боевое соединение, — ответил он, а потом по-дружески беседовал с нами. Полная противоположность Шёрнеру! Тот бы сразу отправил нас в пехоту. Впрочем, я удивился, что вижу командующего в столь тревожное время в санатории, когда считалось, что наступил тяжелейший кризис в полосе группы армий «Юг», развивавшийся перед фронтом и в глубине обороны 8-й армии. До этого я думал, что командующий в такой напряженной обстановке непрерывно находится в районе боевых действий. (После войны генерал Вёлер был приговорен к восьми годам тюрьмы.)