Мигель Унамуно – Туман (страница 4)

– Ступай, – бросил он слуге.

А сам, поднявшись с кресла, прошел в кабинет, взял ручку и начал письмо:

«Сеньорита! Этим самым утром, под нежным дождичком с неба вы, случайное видение, прошли мимо дверей дома, где я живу, не имея домашнего очага. Когда, пробужденный, я пришел к вашим дверям, мне не стало понятно, есть ли домашний очаг у вас самой. Меня позвали туда ваши глаза, сверкающая двойная звезда в туманности моей жизни. Простите мне фамильярность, Эухения, и позвольте называть вас этим нежным именем. Простите мне лирику. Я живу в нескончаемом лирическом потоке.

Не знаю, что еще сказать. То есть знаю, просто мне так много нужно вам сказать, что сочту за лучшее отложить это до тех времен, когда мы увидимся и поговорим. Именно этого я и желаю сейчас: чтобы мы увиделись, побеседовали, вступили в переписку. А потом… что потом, пусть скажут наши сердца и Господь!

Вы согласны, Эухения, сладостное мое видение посреди будней, вы согласны выслушать меня?

Погруженный в туман собственной жизни, ожидаю вашего ответа. Аугусто Перес».

Он поставил печать, подумав: «Мне по душе обычай ставить печать в силу его бесполезности».

Он заклеил письмо и вновь вышел на улицу.

«Слава богу, – твердил он по дороге к проспекту Аламеда, – слава богу, что я знаю, куда иду, и что мне есть куда идти! Моя Эухения – благословение господне. Она подарила мне цель, конечную точку скитаний по улицам. Теперь у меня есть дом, вокруг которого можно бродить кругами, есть доверенная привратница…»

Так, беседуя сам с собой, он чуть не столкнулся с Эухенией, однако прошел мимо, не заметив сияния ее глаз. Слишком густой туман окутывал его душу. Зато теперь Эухения, в свою очередь, обратила внимание на прохожего и подумала: «Интересно, кто этот юноша? Хорош собой и, судя по всему, не бедствует!» Дело в том, что она, не отдавая себе отчета, узнала своего утреннего преследователя. Женщины всегда знают, когда на них смотрят, не видя, а когда – видят, даже не глядя.

Вот так эти двое, Аугусто и Эухения, разошлись в противоположных направлениях, своими душами прорвав запутанную духовную паутину улицы. Ведь улица – это гобелен, сотканный из взглядов, полных желания, зависти, презрения, сострадания, любви, ненависти и старых слов, чей дух кристаллизовался, из мыслей и устремлений, окутывающих души прохожих загадочной пеленой.

В итоге Аугусто снова предстал перед привратницей Маргаритой и ее улыбкой. Едва завидев его, женщина вынула руку из кармана передника.

– Добрый вечер, Маргарита.

– Добрый вечер, молодой господин.

– Аугусто, милочка, Аугусто.

– Дон Аугусто, – добавила она.

– Не ко всем именам подходит «дон». Между «Хуаном» и «доном Хуаном» пропасть. Вот и между «Аугусто» и «доном Аугусто» тоже. Но… кстати! Сеньорита Эухения уже ушла?

– Да, только что.

– А в какую сторону направилась?

– Вон в ту.

Туда Аугусто и зашагал. Но тут же вернулся – забыл отдать письмо.

– Окажите мне услугу, сеньора Маргарита, передайте это письмо сеньорите Эухении прямо в белые ручки.

– С большим удовольствием.

– Только прямо в руки, ладно? В ее ручки, белые как слоновая кость, как фортепианные клавиши, которые они ласкают.

– Да, разумеется, как и в прошлые разы.

– В прошлые разы? О чем это вы?

– Неужто вы думаете, кабальеро, что это первое письмо такого рода?

– Такого рода? Откуда вам знать, что в моем письме?

– Тут и думать нечего. То же, что и в остальных.

– В остальных? Каких еще остальных?

– Ну, мало ли поклонников у сеньориты!

– Но сейчас она ведь свободна?

– Сейчас? Нет-нет, сеньор, у нее вроде бы жених есть… Впрочем, мне думается, он только метит в женихи… Может, она к нему присматривается, а может, это так, не всерьез…

– А что же вы мне не сказали?

– А вы не спрашивали.

– Верно. Все равно передайте ей письмо прямо в руки. Поборемся! И вот вам еще один дуро!

– Спасибо, сеньор, спасибо.

Аугусто ушел не без труда – туманный, будничный разговор с привратницей Маргаритой начинал его затягивать. Разве это не еще один способ убивать время?

«Мы поборемся, – твердил себе Аугусто, шагая вниз по улице, – да, поборемся! Итак, у нее есть другой жених, другой поклонник? Поборемся! Militia est vita hominis super terram[1]. Вот моя жизнь и обрела четкие очертания; теперь мне есть что завоевывать. О Эухения, Эухения, ты должна стать моей! По крайней мере, моя Эухения – мое создание, порожденное ускользающим видением двух звезд в моей туманности – эта Эухения должна стать моей, а та, другая, о которой говорила привратница, пусть будет чьей угодно! Поборемся! Поборемся, и выиграю я. Секрет победы мне известен. Ах Эухения, моя Эухения!»

Так он оказался у дверей казино, где его поджидал Виктор, чтобы сыграть, как обычно, партию в шахматы.

III

– Сегодня ты припоздал, приятель, – обратился к нему Виктор. – Ты, всегда такой пунктуальный!

– Дела, дела…

– Дела? У тебя?

– А ты думаешь, дела только у биржевых маклеров? Жизнь намного сложней, чем ты себе представляешь.

– Или я куда проще, чем ты думаешь…

– Все может быть.

– Ладно, твой ход!

Аугусто пошел королевской пешкой на две клетки вперед. Вместо того, чтобы мурлыкать себе под нос отрывки из опер, как было у него заведено, он все думал и думал: «Эухения, Эухения, Эухения, моя Эухения, цель жизни моей, сладостный блеск двойной звезды в тумане, поборемся! В шахматах точно логика есть, однако же сколько в них тумана и случайностей! Так, может, эта логика тоже произвольна и случайна? А явление моей Эухении, разве не закономерно оно, как ход в неких божественных шахматах?»

– Слушай, приятель, – прервал поток его мыслей Виктор, – мы разве не договаривались, что ход назад брать нельзя? Тронул фигуру, так ходи!

– Договаривались, да.

– Так, ну если ты пошел сюда, то я съем твоего слона.

– Точно, точно. Я отвлекся.

– А вот не отвлекайся; в шахматы играть – не каштаны жарить. Ты же знаешь: взялся за фигуру – ходи.

– Да, сделанного не воротишь!

– Верно. Этому шахматы и учат.

«И почему нельзя отвлекаться во время игры? – говорил себе Аугусто. – Наша жизнь игра или нет? И почему не годится брать ход обратно? Вот логика!.. Наверное, Эухении уже передали письмо… Alea iacta est![2] A lo hecho, pecho[3]. А завтра? Завтрашний день – в руках Господа! А вчерашний? Вчерашний в чьих? О, вчера, сокровище сильных! Святое вчера, субстанция тумана повседневности!».

– Шах! – вновь прервал его мысли Виктор.

– И правда… посмотрим… И как это я допустил такой позорный проигрыш?

– Отвлекался, как обычно. Если бы не твоя рассеянность, ты стал бы у нас одним из лучших игроков.

– А вот скажи мне, Виктор: жизнь – это игра или способ отвлечься?

– Да ведь играют, чтобы отвлечься.

– Тогда какая разница, на что отвлекаться?

– Лучше на игру, приятель, на хорошую игру.

– А разве нельзя играть плохо? И что значит – играть плохо, играть хорошо? Почему мы двигаем фигуры так, а не иначе?