Мигель Унамуно – Туман (страница 37)
Потом ему пришла в голову мысль: «А ведь я не могу умереть, потому что смертен тот, кто живет, существует. А меня нет, значит, я и умереть не могу. Я бессмертный! Истинным бессмертием обладают те, кто не рождался и не существовал, вот как я. Вымышленное создание – эта идея, a идеи не умирают никогда».
– Я бессмертен! Я бессмертен! – вскричал Аугусто.
– Что вы сказали? – встревожилась Лидувина.
– Велел принести мне чего-нибудь… Ветчины, холодных закусок, фуа-гра… что найдется. Да поскорее. У меня волчий аппетит!
– Так-то лучше, хозяин. Кушайте, кушайте, ведь хороший аппетит у здоровых, а кто здоров, тот и жив!
– Только вот я, Лидувина, вовсе не живу!
– Что вы такое говорите?
– Ну разумеется, не живу. Мы, бессмертные, не живем. И я не живу, но переживу всех. Я – идея, я идея!
Он набросился на паштет и ветчину. «С другой стороны, если я ем, – рассуждал он, – значит, живу? Ем, следовательно, существую! Несомненно. Edo ergo sum[11]. Откуда у меня такой зверский голод?» И тут ему вспомнилось вычитанное где-то: приговоренные к смертной казни накануне очень много едят. «Вот это мне всегда было непонятно. Я могу понять другое, то, что поведал Ренан в «Аббатисе Жуарре». У пары, приговоренной к смерти, прорезается инстинкт продолжения рода. Но еда?.. Может, организм так защищается? Душа, узнав о близкой смерти, тоскует или ликует, а тело, если оно здорово, ощущает волчий аппетит, предчувствуя гибель. Да, этакая самозащита. Я ем ненасытно, чтобы вскоре умереть!»
– Лидувина, подай мне сыр, лапшу и фрукты.
– А не перебор? Вам плохо станет, хозяин.
– Ты же сама говорила: кто ест, жив!
– Конечно, но не так же есть, как вы сейчас. Знаете пословицу: «Больше людей погибло от ужина, чем вылечил Авиценна»?
– Меня ужин не убьет.
– Почему?
– Потому что я не существую, меня нет. Я уже говорил.
Лидувина пошла к мужу и сказала:
– Доминго, по-моему, наш хозяин тронулся умом. Он говорит странное, точно из книжек. Будто его не существует… бред какой-то, Господи помилуй.
– Что с вами, хозяин? – спросил Доминго, входя в столовую. – Что случилось?
– Ох, Доминго! – отозвался Аугусто потусторонним голосом. – Не могу себя заставить лечь в постель, мне страшно!
– Так и не ложитесь.
– Нет, надо: меня ноги не держат.
– Может, вам после ужина пройтись, подышать? Вы переели.
Аугусто сделал попытку встать.
– Видишь, Доминго? Ноги не держат!
– Еще бы, так наесться!
– Наоборот – это придает устойчивость. Понимаешь, меня нет. Вот только что, во время ужина, мне казалось, будто еда, которую я проглатываю, валится в пустоту. Кто ест, тот жив, права Лидувина. Но для кого еда – акт отчаяния, как для меня, тот не существует…
– Будет вам, бросьте! Глотните кофейку, пропустите рюмочку и прогуляйтесь, чтобы ужин утрясти. Могу пойти с вами.
– Нет, меня ноги не несут. Видишь?
– Вижу.
– Давай я обопрусь на тебя. Хочу, чтобы ты сегодня ночевал у меня в спальне. Постелем тебе на полу, посторожишь.
– Лучше я рядом, в кресле посижу посторожу, хозяин.
– Нет-нет, ты ляг и поспи. Я хочу чувствовать, что ты спишь, слышать твой храп.
– Как пожелаете.
– Еще одно: дай мне листок бумаги. Я напишу телеграмму, а ты отправишь ее по указанному адресу после моей смерти.
– Что вы такое говорите, хозяин!
– Делай что велено.
Доминго послушно принес бумагу и чернила. Аугусто написал:
Саламанка. Унамуно.
Случилось по-вашему. Я умер.
Аугусто Перес
– Как только я умру, отправишь телеграмму. Ясно?
– Как скажете, – ответил слуга, решив больше не спорить.
Вместе они отправились в спальню. Бедного Аугусто так трясло, что он не мог раздеться, путаясь в одежде.
– Помоги! – велел он Доминго.
– Да что с вами творится, хозяин? Точно черта увидали. Побелели, похолодели… Позвать врача?
– Не надо, это бесполезно.
– Мы вам постель подогреем.
– Зачем? Это лишнее. Но раздень меня полностью, догола. Хочу остаться таким, каким меня мать родила… если я вообще рождался!
– Не говорите так, хозяин!
– Теперь помоги мне, помоги лечь, я уже не могу сам.
Перепугавшись, бедняга Доминго уложил хозяина.
– А теперь, Доминго, читай мне вполголоса, да помедленней, «Отче наш», «Пресвятую Богородицу» и «Спаси, Господи». Помедленней, помедленней…
Прочитав мысленно все молитвы, Аугусто сказал:
– Слушай, возьми мою правую руку, я ее не чувствую, словно она чужая. Помоги мне перекреститься. Вот так, хорошо. Наверное, эта рука уже отмерла. Глянь, а пульс есть еще? Теперь оставь меня, оставь, я попробую поспать немного. Только укрой, укрой меня как следует…
– Да, вам лучше поспать, – сказал Доминго, подтыкая одеяло. – Вот поспите, и все пройдет.
– Да, посплю, и все пройдет. Я всю жизнь только и делал, что спал и видел сны. Было ли что-нибудь еще в ней, кроме тумана?
– Ну полно, будет вам. Бросьте эти книжные бредни, как выражается Лидувина.
– Книжные бредни… А бывают не книжные? Было ли что-нибудь до книг – то есть рассказов, слов и мыслей? А когда мысль погаснет, останется что-нибудь? Книжные бредни! А кто у нас не книжный? Знаешь такого дона Мигеля де Унамуно, Доминго?
– Что-то читал о нем в газетах… Говорят, он господин со странностями, все время изрекает неуместные истины.
– Но ты с ним лично знаком?
– Я? Мне ни к чему.
– Да просто Унамуно – тоже тот еще персонаж. Все мы персонажи. Он тоже умрет, непременно, хотя хочет жить… Он умрет! Такова моя месть. Он запретил мне жить? Так пусть умрет, умрет, умрет!
– Будет вам, оставьте того господина в покое. Пускай умрет, когда будет на то Божья воля. Засыпайте!
– Спать… спать… видеть сны… Умереть, уснуть, спать… и видеть сны, быть может! Я мыслю, следовательно, существую. Я существую, следовательно, мыслю… И тем не менее, меня не существует. Меня нет… Мама! Эухения… Росарио… Унамуно…